По квартире он ходил в носках, чтобы не переполошить соседей. Осмотрел кабинет Хокана и два Луизиных комода. Проверил и большой книжный шкаф в гостиной, и все прочие шкафы и полки в квартире. И когда около десяти вечера осторожно вышмыгнул из дома перекусить, был вполне уверен: все следы дочери‑инвалида были тщательно удалены.

Поужинал Валландер в заведении, которое представляло собой якобы венгерский ресторан, но все официанты и персонал открытой кухни говорили по‑итальянски. Снова поднимаясь на медленном лифте на третий этаж, он прикидывал, где бы устроиться на ночь. В кабинете Хокана фон Энке стоял диван. Однако в конце концов он расположился в гостиной, где вместе с Луизой пил чай; лег на диван, укрывшись клетчатым шотландским пледом.

Около часу ночи его разбудили громогласные ночные гуляки. Вот тогда‑то, лежа в темной комнате, он вдруг совершенно проснулся. Все‑таки полный абсурд, что здесь нет никаких следов дочери, которая живет сейчас в «Никласгордене». Он едва ли не физически чувствовал досаду, что до сих пор не нашел ни фотографий, ни хоть какого‑нибудь документа из тех бюрократических справок, какими любой швед окружен со дня рождения. И снова тихонько обошел квартиру. С карманным фонариком, который временами включал, чтобы осветить самые темные уголки. Свет он зажигал не повсюду, опасаясь привлечь внимание соседей из дома напротив, но памятуя, что у Хокана фон Энке ночью всегда горели лампы. Это действительно правда? Ведь незримую грань между ложью и реальностью в семье фон Энке преступали с необычайной легкостью? Он замер посреди кухни, попытался найти ответ. Потом упрямо продолжил поиски, ищейка, которую он порой умел в себе пробудить, теперь не успокоится, пока не найдет следов Сигне, а они должны быть.

Около четырех утра поиски увенчались успехом. В книжном шкафу обнаружился фотоальбом, спрятанный за большущими книгами по искусству. Фотографий немного, но вклеены аккуратно, в основном поблекшие цветные снимки, несколько черно‑белых. Только фотографии, без письменных комментариев. Общих фото брата и сестры нет, однако он этого и не ждал. Когда родился Ханс, Сигне уже исчезла, отданная в приют, стертая. Валландер насчитал около пятидесяти снимков. Большинство запечатлело одну Сигне, лежащую в разных позах. Но на последнем фото ее держит Луиза, серьезная, взгляд мимо объектива. Валландер опечалился, заметив по фотографии, что вообще‑то Луизе не хотелось сидеть там и держать своего ребенка. От снимка веяло бесконечной тоской. Валландер тряхнул головой, ему стало очень не по себе.

Он снова лег на диван, чувствуя огромную усталость, но одновременно и облегчение, и мгновенно заснул. Около восьми его разбудили донесшиеся с улицы сигналы автомобиля. Снились ему лошади. Целый табун, который промчался по песчаным дюнам Моссбю и ринулся прямо в воду. Он попробовал истолковать сон, но не сумел. Так бывало почти всегда, потому что он толком не знал, как подступиться. Набрал ванну, выпил кофе и около девяти позвонил Иттербергу. Тот сидел на совещании. Валландер сумел оставить сообщение и в ответ получил эсэмэску: Иттерберг может встретиться с ним в пол‑одиннадцатого у Ратуши, с той стороны, что выходит к воде. Там Валландер и стоял, когда Иттерберг подкатил на велосипеде. Они расположились в кафе, взяв себе по чашке кофе.

– Что вы здесь делаете? – спросил Иттерберг. – Я думал, вы предпочитаете маленькие города и сельские поселки.

– Так и есть. Но иногда обстоятельства вынуждают.

Валландер рассказал про Сигне.