И снова старик задумался, а потом, как бы очнувшись, заговорил своим слабым, тихим голосом:

– Недолго осталось нам быть вместе. И не потому, что ты, возможно, скоро вырвешься из Бастилии, а потому, что я очень ясно чувствую приближение смерти. Я охотно готов умереть, так как всемилостивейший Господь на закате моих дней исполнил мое последнее желание – ниспослал мне наследника в твоем лице. Ты доведешь до конца святое дело мести герцогу Бофору. Смерть для меня является теперь лишь избавлением от постоянного горя, непрерывных страданий и злой неволи. Ведь с того злосчастного вечера, когда я в Венеции своими собственными руками убил моего единственного ребенка, дальнейшее мое существование стало совершенно безотрадным, лишенным всякого смысла и назначения. Муки и безысходное горе преждевременно состарили меня.

– Я глубоко сочувствую тебе, Абу Коронос, – дрогнувшим голосом проговорил Марсель.

– А герцог? Герцог остался в живых, – саркастически усмехнулся грек. – Бесстыдно и нагло украл честь моей дочери, а потом, жалкий трус, защитил свою мерзкую жизнь ее телом. Когда я, как безумный, бросился к моей Сирре, истекавшей кровью, негодяй воспользовался моментом и постыдно сбежал из моего дома. Всех слуг я тотчас разослал за докторами, а сам, убитый горем, опустился на колени у изголовья умирающей дочери. Но что я мог сделать? Я только с ужасом смотрел, как мое дитя умирает… Перед смертью Сирра простила меня, примирилась со мной. Слишком поздно приехавшие доктора ничего не смогли сделать. Она тихо скончалась у меня на руках. Так я окончательно осиротел. Беспросветное одиночество ждало меня в будущем. К тому же вся дальнейшая жизнь была отравлена сознанием, что я собственными руками убил свою дочь… А что же сделал Бофор? На следующий день Бофор отправился к местным властям и обвинил меня в убийстве родной дочери. Он рассчитывал, что после смерти Сирры ему останется лишь устранить меня с дороги и тогда… тогда все мои богатства перейдут к нему.

– Неужели и в этом случае им руководила лишь алчность? – с сомнением спросил Марсель.

– Тебе кажется это невероятным, сын мой? Слушай дальше, и ты согласишься со мной. Я, в свою очередь, пошел во дворец дожей. Главой Венецианской республики был в то время благородный старец Луиджи Гримани. Когда я, будучи в полном отчаянии, упал к его ногам, чтобы сознаться в своей вине, он тотчас поднял меня, подал мне руку и стал утешать. Однако беседа с дожем не избавила меня от тяжкой необходимости предстать перед венецианскими инквизиторами, перед мрачным Советом Трех. И они сразу же отдали распоряжение заточить меня в темницу.

– Неужели никому и в голову не пришла мысль наказать истинного преступника? – воскликнул Марсель.

– Нет. Бофору удалось доказать, что с точки зрения закона, с юридической, так сказать, стороны, он совершенно прав и вся вина ложится исключительно на меня одного. Но и этого мало! Он осмелился явиться ко мне в тюрьму. Ты, может быть, думаешь, что он пришел покаяться, попросить у меня прощения? Ничего подобного! Он пришел лишь затем, чтобы предложить мне спасение и свободу в обмен на мои десять миллионов пиастров. Он долго доказывал мне, что эти деньги в моем положении все равно не имеют никакой цены, так как мне не избежать смертной казни за детоубийство.

– И у него хватило дерзости и наглости явиться к тебе с подобными предложениями! – в негодовании воскликнул Марсель. – Да, теперь я вполне согласен с тобой – только гнусная алчность руководит этим человеком…

– Верь мне, сын мой, что и по отношению к тебе им руководит все та же алчность. И мать твою он преследует лишь из‑за ее части наследства Бофоров… Но слушай дальше. Я едва владел собой, слушая этого негодяя. Презрение и яростный гнев душили меня. В ответ на его вымогательство я плюнул ему прямо в физиономию.