Иногда заходил доктор Босс справиться о здоровье миледи. Флер пыталась поговорить с ним, но старик был всегда настолько смущен, что не осмеливался посмотреть ей в глаза. А когда она задавала вопросы о несчастном ребенке, он лишь отводил взгляд и отвечал что-то невразумительное.

Как-то она робко спросила его о Сен-Шевиоте.

— Наверное, он срочно отправился в Лондон, чтобы присутствовать на коронации, — был ответ.

Но она, как и доктор Босс, знала, что коронация имела место две недели назад — 28 июня. А сейчас была уже середина июля.

В то время как ее светлость приходила в себя после родов, в Уайтлифе продолжались празднества по случаю коронации. Весь Бакингемшир пел и танцевал. Но ворота замка Кадлингтон неизменно оставались закрытыми.

Доктор Босс получил от барона приказ: он должен убедиться, что со здоровьем ее светлости все в порядке, а потом его нога никогда переступит порог замка.

Отдав последний визит миледи, доктор Босс ехал домой и по дороге повстречал Певерила Марша. Доктор натянул поводья, приостановил лошадь и заговорил с юношей, который выглядел изможденным и несчастным, но все-таки справился о здоровье ее светлости. Старик ответил, что миледи поправляется.

— Слава Богу! — облегченно воскликнул Певерил. — Ведь я до сих пор ничего не мог узнать от слуг!

Старик нагнулся к юноше и тихо спросил:

— Вы давно не видели ее светлость?

— Да… с тех пор, как он уехал. Но я боюсь за леди Сен-Шевиот. Когда барон уезжал из замка, он выглядел как сам сатана.

Доктор вздохнул.

— Увы, мы ничего не можем поделать. Остается лишь довериться Всевышнему, который не позволит, чтобы миледи и дальше страдала.

— Я попытался навестить ее, — проговорил Певерил. — Но меня не пустили к ней. Слуги один за другим покидают замок, на их место приходят другие, грубые и жестокие, а миссис Динглефут становится все более властной. С ней весьма трудно иметь дело, — мрачно добавил художник.

— Послушайтесь моего совета, молодой человек. Уезжайте отсюда. Это место проклято, — прошептал доктор.

— Я не уеду из Кадлингтона, пока могу быть хоть чем-то полезным ее светлости, — ответил юноша.

— Берегитесь! — предостерег его старик.

Больше он не появлялся у своей пациентки.

Все происходящее было совершенно неизвестно Флер. Открытия начались лишь в тот день, когда ей разрешили подняться с постели.

Стояло холодное туманное июльское утро. Она прошла в будуар, в котором не была после начала родов. Она так сильно похудела, что пеньюар буквально болтался на ее хрупком теле.

Первое, что предстало перед ее ошеломленным и испуганным взором, был секретер. Он выглядел так, будто его кто-то обыскивал. Ее личные бумаги и письма в беспорядке валялись на ковре. Перья для письма были сломаны, чернила разлиты, а сургучовые печати разбиты вдребезги. Но что ее ужаснуло больше всего — это портреты ее родителей в позолоченных рамках, которые она привезла из имения Пилларз. Они были изрезаны ножом. Лица на полотнах стали неузнаваемы. Любой, увидевший это зрелище, подумал бы, что в будуар ворвался сумасшедший и бессмысленно разрушил и уничтожил все, находящееся внутри. Флер особенно потрясло надругательство над великолепным портретом Елены Роддни в сером бархатном платье.

В полуобморочном состоянии Флер дотянулась до сонетки и позвала повитуху-ирландку, которая все еще приглядывала за ней.

— Вы что-нибудь знаете обо всем этом? — спросила она, показывая женщине на учиненный разгром.

Ирландка выглядела смущенной. Разумеется, ей было все известно… но она не осмелилась рассказать об этом миледи.