— Рианнон будет рада увидеть тебя, хотя она уже давно никого не принимает.

— Я знаю.

Уйдя в монастырь после известных событий, его мать дала обет молчания. Она даже его отказалась принять, когда он явился к ней в монастырь в первый раз.

— Почему бы тебе не поехать к ней одному, а мы все не спеша отправились бы на юг. Ты легко нагнал бы нас после встречи с тетей.

Коннал уже обдумал такую возможность. Догадывается ли Шинид о том, насколько тяжелый ему предстоит разговор с Рианнон?

— Я не оставлю тебя и моих людей ради… своих дел. Шинид вздохнула.

— Насколько, должно быть, утомительно постоянно думать о том, чего от тебя ожидают другие, вместо того чтобы понять наконец, чего ты хочешь сам.

Коннал, похоже, обиделся.

— Ты ничего обо мне не знаешь.

— Ну так расскажи, чтобы я знала.

Коннал задумался. Слишком много было в его давнем и недавнем прошлом такого, о чем ей не следовало знать. Зачем ей знать о том, каким презрением проникся он к своему отцу, когда Гейлен взвалил на еще не окрепшие плечи юноши семнадцати лет от роду горькую правду о его рождении…

Зачем ей знать о том, что он думал и чувствовал, убивая своих соотечественников по приказу своего командира, и как долго потом мучился, раскалываясь надвое: чувство долга против зова крови? Как винил в двойственности своей натуры презренного родителя… Немало было всякого в Сирии, на Кипре, в Святой земле — убийства, резня. Руки его были обагрены кровью, в том числе кровью невинных. При мысли об этом ему становилось тошно от собственной низости. Коннал закрыл глаза и покачал головой.

Она накрыла его руку своей, когда он, проезжая мимо дерева, машинально обломил с него ветку. Коннал вскинул голову и встретился с ней взглядом. Зеленые глаза его сверкали от ярости, и Шинид невольно отшатнулась. Этот гнев, эта ярость заставили ее вспомнить иные глаза, тоже зеленые и тоже полные гнева, и ей стало страшно.

Но гнев в его глазах погас так же быстро, как загорелся, и та быстрота, с какой он сумел себя обуздать, несколько умерила ее испуг.

— Когда Ирландия тебя потеряла? Коннал потер щеку.

— Я не знаю.

Они отъехали на несколько ярдов вперед от основной группы, чтобы побыть наедине.

— О чем ты мечтаешь? — тихо спросила она. — Нет, я не хочу слышать о том, чего хочет от тебя король… Чего хочешь ты, ты сам?

Он встретился с ней взглядом. И этот взгляд, словно легкокрылый мотылек, порхал над ее лицом, восхищаясь ее красотой.

— Тебя, — еле слышно ответил он.

Она не стала возражать, лишь уголки ее губ слегка дрогнули в улыбке.

— Меня ты хочешь для короля и для утоления похоти. А похоть в расчет не принимается.

— Я… Я знаю, как ты смотришь на этот брак… Помолчи, женщина, дай мне закончить.

Шинид, поджав губы, кивнула.

— Я тоже не обрадовался, когда прочел приказ, но свой долг я выполню.

Шинид, судя по выражению ее лица, готова была его растерзать.

— Ты хоть раз можешь выслушать меня до конца? — чуть повысив голос, обратился к ней Коннал, правильно угадав ее намерения. — Или тебе непременно надо постоянно меня оскорблять?

— Я ни слова не сказала!

— Но ты смотришь на меня так, будто готова раздавить меня за одно то, что я говорю об этом браке с позиции долга.

Она улыбнулась: Коннал был прав.

— Прости меня, продолжай.

— Я никому не желаю зла, Шинид, особенно тебе. Мне многое надо сделать здесь: для короля, для Ирландии… Нет! — Он предупредительно поднял руку. — Ты обещала не перебивать. Клятвы, подписанные вождями, защитят Ирландию, наш народ. Если Ирландия не покорится Ричарду, принц Иоанн может развязать войну — войну ради тех, кто хотел бы истребить всех ирландцев и все ирландское.