Йоранд плавно опустил отца Амброзия на грязный пол и отстранился, давая ему возможность продышаться. Но взгляд нормандца красноречиво говорил, что если святой отец откажется от своих обещаний, то погрома не миновать.

— Я не отказываюсь, — наконец проговорил отец Амброзии. Он грязным платком вытер лоб, блестевший от пота. — Я лишь хотел уберечь тебя от еще большей печали, дитя мое.

— Где ребенок сестры? — настаивала Бренна.

— Малыш мертв, — сухо сказал аббат.

— Вы лжете! Я не верю этому, — заявила Бренна, складывая на груди руки, хотя сейчас ей так хотелось самой ударить его. Она чувствовала, как в ней поднимается гнев. Будь на месте аббата кто-нибудь еще, она не могла бы поручиться, что не выцарапала бы ему глаза. — Ребенок не мог умереть.

Отец Амброзии лишь смотрел на нее со странной смесью жалости и страдания.

— Как бы вы могли послать нас на поиск старинной рукописи, если бы ребенок не был все еще жив? — настойчиво спросила Бренна.

Аббат мельком взглянул на Йоранда:

— С тобой был нормандец. Я лишь хотел воспользоваться слабой возможностью возвратить в аббатство одно из потерянных сокровищ. Я сожалею, что мне пришлось обмануть тебя, но все это только ради монастыря.

«Нет!» Бренна открывала и закрывала рот, не в силах произнести ни звука, словно ее ударили в живот. Не доверяя своим трясущимся ногам, она опустилась на трехногий табурет у стола аббата.

— У него не было ни малейшего шанса выжить, а учитывая, кто был его отец, я не мог дать свое благословение. В это сложное время нельзя забывать…

Аббат продолжал и продолжал монотонно бормотать о милосердии Божьем и мистерии его замыслов, но Бренна ничего не слышала. В ее ушах эхом отзывался первый крик родившегося ребенка. Что-то в этом крике было от наполовину забытых воспоминаний, что-то от ее бесконечных ночных грез.

Неожиданно что-то тяжелое легло на ее плечо, и она сразу поняла, что это была рука Йоранда. Он хотел утешить ее, но Бренна понимала, что, подобно Рахили из Рамаха, не успокоится теперь никогда.

— Это был мальчик или девочка? — спросила она, прерывая речь святого отца, начинавшую превращаться в проповедь.

— Не надо тревожить себя… — начал аббат.

— Синид принесла парня, — ответил за него Муртог. — Красивого крошечного малыша с пучком рыжих волос на маленькой голове.

— Хватит! — оборвал церковного сторожа отец Амброзии и хмуро посмотрел на него.

— Но как он умер? — спросила Бренна.

Глаза аббата предупреждающе сверкнули в сторону Муртога. Затем аббат снова возвратился к Бренне:

— Пусть прошлое уйдет безвозвратно, дитя мое. Поверь мне, не будет ничего хорошего от того…

— Где он?! — потребовала ответа Бренна. — По крайней мере это вы должны мне сказать. Где он похоронен?

Пухлые губы аббата сжались в неприступную твердую линию.

— Весь нищий люд у нас хоронится в одном месте, — ответил он. И, обернувшись, словно не мог больше переносить вида Бренны, продолжил: — Вся скорбь у нас на Гончарном поле.

Гончарное поле, кладбище монастыря Клонмакнойз, было тихим местом. Ряды надгробий чередовались с проходами, словно рыбацкой сетью брошенными на поле. Некоторые надгробья были настолько иссечены дождями и ветрами, что наполовину покрытые мхом надписи превратились в нечитаемый выщербленный узор.

Но было и много свежих захоронений. Глинистая почва, темная и голая, островками разрывала бесконечное зеленое море травы и мха.