Но теперь…

Что-то проносится в ее мыслях, словно высокоскоростной поезд, и она зажимает ладонями уши. Это чувство возвращает ее в прошлый год, когда такой была вся ее жизнь: каждая минута каждого дня была потрачена на то, чтобы избавиться от сомнений, паранойи и недоверия. Кейт не была счастлива в то время и не хотела бы туда вернуться. Она счастлива здесь, прямо здесь, в этом розовом мире валентинок и объятий.

Она решает снять с кроватей постельное белье. Вообще-то, она не из тех, кому домашняя рутина помогает отвлечься от навязчивых мыслей, но теперь она обходит три спальни квартиры в попытке удержать как можно большее расстояние между собой и ящиком кухонного шкафа.

В комнате Джорджии Кейт стягивает с кровати снежно-белые простыни, на которых настаивает ее дочь. Времена розовых и сиреневых фей давно прошли. Белые простыни, белые лампы, белый коврик из овчины. Когда Джорджия была младше, лет в тринадцать-четырнадцать, Кейт обнаружила, что, бывая в спальне дочери, она не в силах противостоять соблазну покопаться в ее вещах, отчаянно нуждаясь в разгадке, в кого та превращается. Теперь такой нужды нет. Джорджия с кристальной ясностью показывает себя Кейт каждую минуту каждого дня. Она ничего не скрывает.

Кейт ловко обходит ее кровать, скатывает простыни в ком и бросает их на пол в коридоре. Затем идет в комнату Джоша.

Джош – опрятный мальчик, он всегда был таким. Она стягивает с его кровати синие простыни, затем застилает ее свежевыстиранными зелеными. Его ноутбук спрятан под кроватью, он включен и заряжается. Кейт так и подмывает открыть его, чтобы увидеть, что делает ее таинственный сын, когда находится здесь один. Но почему-то личная жизнь сына кажется ей более священной и хрупкой, чем личная жизнь дочери. Кейт не слишком долго задумывается, почему это так, просто такая мысль приходит ей в голову.

Затем Кейт идет в свою спальню, в их супружеские покои, где, по крайней мере, последние пять дней происходили супружеские дела. Она хватает серое постельное белье и скатывает его в еще один шар, складывает его в кучу в коридоре, натягивает на матрас бледно-голубую простыню, взбивает в свежем пододеяльнике стеганое пуховое одеяло.

Шторы здесь все еще задернуты. В это время года порой кажется бесполезным открывать шторы в комнате, в которой темно, когда вы проснулись, и которая снова будет темной, когда вы вернетесь.

Кейт раздвигает их и вздрагивает, увидев мир за окном. Вот ее улица, вот мужчина с белой собакой, вот мусорный бак на углу, который опорожняется только раз в две недели, когда его содержимое вываливается на тротуар, вот фургон доставки магазина «Сейнсберис», вот фургон доставки «Amazon», вот через дорогу дом с креслом на подъездной дорожке и…

Кейт останавливается. И вспоминает. Вспоминает, что как-то раз стояла здесь. Ночью. Было что-то… Что это было? Когда?

Она качает головой, пытаясь обнаружить источник смутного воспоминания. Неужели это было в ту ночь? В День святого Валентина?

Задергивая шторы, готовясь к предстоящему сексу с Роаном, она видела на улице чью-то фигуру, так ведь? Движение. Приглушенные голоса. Ей показалось, что за ней наблюдают? Или она это вообразила?

В конце концов, она была не совсем трезвой. Они пили шампанское, затем пиво, после этого еще пиво в тайском ресторане. Нет, она совершенно не была трезвой.

Кейт оборачивается, как будто кто-то только что окликнул ее по имени. Хотя, конечно, никто ее не окликал; она одна.

Ее манит открытка, лежащая в ящике кухонного шкафа. Открытка, говорящая о том, что, возможно, есть нечто, чего она не видит; что она не злится, не сошла с ума, не ошибается.

Прежде чем Кейт успевает одернуть себя, угомониться, она возвращается в кухню, открывает ящик, перебирает кухонные полотенца и вытаскивает открытку.