— Он выбирает знаковые фигуры, людей, которые что-то собой представляют.

— Именно. В случае с Гайджем, как вы предположили, он пытался подорвать понятие личной целостности. С Синтией Повски его целью явно было наслаждение, а может, и страдание, это как посмотреть. В случае с конгрессменом Халашем он метил в свободу воли и ответственность. А с достопочтенным Форрестом его мишенью стала духовность.

— Человечность, — сказал Томас — Каждый представляет основную черту того, что мы считаем человечностью… Но все это уже быльем поросло, агент, так зачем ворошить прошлое?

— А затем, что мы можем опередить его. Если мы сможем представить себе характерные черты его следующей цели, то, вероятно, нам удастся составить список потенциальных…

Атта запнулась, явно встревоженная выражением лица Томаса.

— Что такое, профессор?

— Любовь, — негромко произнес Томас — Его следующей мишенью будет любовь.

Он прижал к глазам большой и указательный пальцы.

— Почему вы в этом уверены?

— Потому, — ответил Томас, обращаясь к своей ладони, — что у него уже есть знаковая фигура.

«Мой сын».

Ночью его мучили сновидения из тех, что любят закладывать крутые виражи; он то засыпал, то просыпался снова; некоторые из снов были причудливыми, странными, некоторые жуткими, но все в равной степени плохими. Он мог вынырнуть из дремотной череды — кровь гулко билась во всем теле, — а затем вновь соскользнуть в длинный спор с Нейлом — так, о разных разностях, но явно не имеющих никакого отношения к тому, что творилось наяву. Засранец пожимал плечами и улыбался — ну-что-мне-с-тобой-по-делатъ! — после чего кошмар возобновлялся. Пулеметные очереди. Мертвые дети, которые отказываются вести себя хорошо, вечно отказываются…

Затем прозвенел звонок.

Его мысль проделала зигзагообразный путь, и сознание, пошатываясь, вернулось к нему.

Томас хлопнул по будильнику, потом понял, что это звонит телефон.

Уголки глаз зудели, все лицо было распухшим, как после солнечного ожога, — вероятно, он плакал во сне. Пошарив в темноте, он нащупал трубку.

— Привет. — Он прокашлялся.

— Том, это ты? — спросил кто-то. Сэм. — Том?

— Да, это я, Сэм. — Голос был все еще хриплый. — Что с тобой случилось вчера?..

— Послушай, Том, они нашли его.

Он не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть.

— Фрэнки?

— Они нашли его, и он живой. «Скорая» думает, с ним все будет в порядке.

— Вы нашли Фрэнки? — крикнул Томас, хотя голос его не слушался.

— Они прямо сейчас повезли его в больницу Святого Луки — Рузвельта.

— Святого Луки?

Его мысль бешено заработала. Почему именно туда? Потом — из всякой ерунды в университетской газете — он вспомнил: больницу Святого Луки недавно укомплектовали новым центром нейрохирургии…

«Нет-нет-нет…»

— Я буду мигом!

— Послушай, Том, — он явно расслышал вздох, — я, правда, думаю, тебе стоит подождать.

— Ждать? Что ты несешь? Ты же сказала, что он в порядке.

— Пожалуйста, Том. Поверь мне. Пусть доктора…

— Ты же сказала: он в порядке!

— Будет в порядке. Клянусь. Непосредственной опасности нет. Просто ты…

— Подонок сделал что-нибудь моему мальчику? Да или нет? Этот засранец его как-то поранил?

— Тс-с-с.