Победителем дерби оказался Филипп, и хотя по нашим наскоро выработанным правилам он имел право оставить «мерседес» за собой, он предпочел бросить его на фривее с остальными. Направив его на среднюю полосу, он выпрыгнул из машины.

«Мерседес» сначала ехал прямо, потом резко свернул вправо, подпрыгнул на незаметном бугорке и врезался в ограждение. Мы слышали, как он стукнулся и заглох и ждали взрыва, но взрыва не было.

– Вот и все, – сказал Филипп. – Игра окончена. Поехали домой.

За перекрытием образовалась массивная пробка, и мы прошли мимо полицейских постов, мимо гудящих автомобилей к центральной разделительной полосе, где оставили свои автомобили для отхода.

Домой мы ехали в хорошем настроении.

Наша небольшая эскапада попала в местные новости, и мы собрались в доме Филиппа, радостными криками приветствуя показ разбитых автомобилей по телевизору.

– Причина возникновения пробки и принадлежность автомобилей полиция считает загадкой, – закончил комментатор.

Мэри, сидя на подлокотнике кресла Дона, усмехнулась.

– Класс! – сказала она. – Что хорошо, то хорошо.

Я записал выпуск новостей, как требовала моя обязанность.

После этого мужик-ведущий обменялся с бабой-ведущей какой-то шуткой насчет наших машин, и начался прогноз погоды.

Остальные террористы возбужденно обсуждали и гонку на уничтожение, и выпуск новостей, а я стоял с пультом от видика и смотрел, прогноз погоды. Мы – не Террористы Ради Простого Человека, понял я. Ничего такого благородного или романтического. Мы – жалкая группка неизвестных, отчаянно пытающихся, чтобы общество нас заметило, использующих для этого все доступные нам средства, чтобы люди узнали о нашем существовании, чтобы добиться хоть какой-то известности.

Мы – клоуны. Комическая интермедия среди настоящих новостей.

Осознание было ошеломляющим, и я не был к нему готов. Хотя после первых нескольких недель я не очень много значения придавал всем этим террористским делам. Я просто купился на концепцию Филиппа и считал, что все, что мы делаем, – настоящее, законное и стоящее. Никогда я не переставал анализировать, чего же мы достигли. Но сейчас я оглянулся назад на все, что нами было сделано, и в первый раз увидел, как же это на самом деле мало, и как удручающе жалки наши иллюзии собственного величия.

Филипп был зол на то, кем он стал, и эта злость его вела, была горючим для его страсти и его усилий свершить что-то крупное, что-то важное для его жизни. Но у остальных такой движущей силы не было. Мы были овцами – все мы. В том числе и я. Может быть, вначале я и был зол, но этого чувства больше не было. Вообще никаких чувств не было, и мимолетного удовольствия, которое я получал от наших выходок, тоже давно не было.

Какой же во всем этом смысл?

Я выключил видик, вложил ленту в коробку и побрел в одиночку домой. Долго стоял под горячим душем, потом натянул пижаму и вышел в спальню. Мэри ждала меня на моей кровати, одетая только в белые шелковые трусы.

– Не сегодня, – устало сказал я.

– Я хочу тебя, – произнесла она хриплым голосом, полным деланной страсти. Я вздохнул и снял пижаму.

– Ну, ладно.

Я вытянулся на кровати рядом с ней, и она взобралась на меня и стала целовать.

В ту же секунду я ощутил давление на изножье кровати. Вдруг чьи-то грубые руки взяли меня за пенис.

Мужские руки.

Я дернулся, пытаясь вырваться. Мне было противно. Я знал, что нельзя быть таким ограниченным, но такой уж я был.