Но Ганимед, хоть и не сразу, научился управлять выбором – подбирать нужный ему сосуд. И стал намечать себе одиночек, дома или на прогулке. Поиграв с новым сосудом несколько часов или дней, оно заканчивало его жизнь, взлетало и находило себе новый. Таким образом оно уходило от слежки, и никто не знал, кто или где сейчас Ганимед.

Оно могло следить за своими родичами. А они его потеряли из виду.

Не так они умны, какими себя вообразили, вовсе нет.

Но кое в чем выбор Ганимеда оставался постоянным. Само не зная почему, оно предпочитало определенные цвета – голубой и белый. Как правило, Ганимед презирал все свойства этого мира, этого недоделанного измерения, но со временем обнаружил, что бессознательно начал предпочитать чехлы этих двух цветов: мягкого бледного голубого и чистого яркого белого. На той стороне они не слишком хорошо воспринимали цвета: свет был лишь излучением, не стоящим их восприятия. Но здесь, пользуясь глазами сосудов, Ганимед обнаружил в себе сильное притяжение к голубому и белому и часто в глухой ночи выкрадывал из местных магазинов голубые костюмы и белые шляпы, одевался в них и разглядывал себя в отражающих поверхностях вроде витрин или тихих озер.

Может, голубой с белым была Мать – он просто не помнил. Может, он ее по-настоящему и не видел.

Может, дело заключалось в этом. Он точно не знал. Оно не знало.

Не думай так. Не думай. Ты – не один из них. Ты нездешний. Ты ненавидишь это место.

Да.

Выучив этот фокус, Ганимед задумался, что с ним делать? Перебирать обитателей Винка, одного за другим? Приятная мысль, но кто-то из старших наверняка заметит. А кроме того, к чему это?

Но, взлетая к куполу, змеей молнии пронизывая небо, оно понимало, что замечает то, чего не замечало прежде. То были краткие мгновения ясности: просто надо было оказаться сверху, чтобы увидеть эти секреты, ощутить их, – высвободиться из сосуда, из ловушки скорбной малой плоти, и смотреть.

Оно обнаружило в Винке две вещи, о существовании которых никто не знал.

Первая – посторонний. В Винке был заперт еще кто-то, ужасный, чудовищный. Заключенный (кажется по случайности) в Винке с самого начала.

Но Ганимед забыл о нем, осознав другое.

Мать находилась здесь.

Это было ощущением. Чувством, неосязаемым, но определенно присутствующим – и она оставалась здесь с самого начала. Она вовсе не покидала их.

Радость и боль ошеломили его. Она здесь – но где? И как? И как Ганимеду Ее вернуть? Возможно ли Ее вернуть?

Это не давало ему покоя. Но если Ганимед чем и располагал, так это временем. Ему требовалось только время, терпение и много-много часов наблюдения.

Сидящий в машине Ганимед поднимает руку. Дурень, взглянув на нее, говорит: «Здесь? Здесь хочешь выйти?»

Ганимед усердно кивает.

«Ну и ладно».

Дурень беспокойно вглядывается в стену леса – наверняка высматривает девушку с ружьем, – выключает фары и останавливается.

Ганимед поворачивается к дверце. Неразбериха стекла, металла, пластмассы.

– За что? – спрашивает он.

Дурень отзывается: «А?»

– За что мне тянуть, чтобы снаружи вошло внутрь?

Дурень говорит: «Какого хрена? А, о… за ручку вот здесь».

Ганимед дергает указанную деталь. Щелчок, и дверь поддается легкому нажиму.

Первый очень близко. Ганимед его чует. Его родич много-много раз проходил этими горами.

Дурень говорит: «Мне подождать?»

Ганимед не дает себе труда ответить. Он углубляется в лес. Через несколько минут слышится шум отъезжающей машины.

Один, один. Я всегда был один. Один в темноте среди деревьев, а хуже всего, что память о доме с розовой луной в небе так близка и так далека.