– Я не безработицы опасаюсь, – бурчит Дорд.

Болан вздыхает.

– Да и я тоже.

Жаль, что здесь нет Циммермана. Эта ночь – логистический кошмар, все не там и не вовремя. Сперва Болану пришлось везти девчонку в белой шляпе к каньону под столовой горой (и в жизни он не бывал счастливее, когда кто-то уходил от него, не оглядываясь), а потом, когда он уже ехал обратно, загорелся экранчик мобильного.

Опять звонил Циммерман. Он вернулся с Норрисом в «Придорожный», только вот Норрис никуда не годился: весь разговор шел на фоне его воплей, плюс еще шумели перепуганные Мэллори с Дордом.

– Парню плохо, – сказал Циммерман.

– Насколько плохо? – спросил Болан.

– Так плохо, что мы не справимся, – ответил Циммерман и добавил тоном ниже: – Если не в больницу, так надо посылать Дорда копать могилу.

– Вот дерьмо.

– Да уж, – протянул Циммерман, – да уж.

И впервые в голосе Циммермана Болан услышал то, что уже не одну неделю различал в своем: усталость. Не обычный недосып, а усталость от такой жизни, усталость от этой паранойи, от оборванных концов, от тайных посланий, невидимой войны и византийских интриг. Нельзя без конца выносить страх и смятение. Рано или поздно они разворачиваются, расцветают отчаянием.

Болан закусил губу. На хрен.

– Вези его в больницу, – сказал он.

Циммерман долго молчал.

– Уверен?

Его сомнение Болана не удивило: с тех пор как они заключили контракт черт знает с кем в панаме, никто из них не отъезжал дальше сотни миль от «Придорожного»; добирались только до городишек немногим больше Винка, и только по делу. Соглашение привязало их к месту.

– Да, – говорит Болан. И мысленно добавляет: «Если уже каяться, так во всем разом». – И как уедешь, не возвращайся.

Тишина, только стоны Норриса в трубке.

– Понял? – напирает Болан. – Уезжай и не возвращайся.

И снова:

– Уверен?

Болан проехал поворот. Фары скользнули по стволам, высветили камни, и вдруг, неожиданно, пятилетнего мальца со стариком, руками копающих яму на обочине дороги. Оба, хоть и одеты прилично, были грязны, будто ночевали в канаве. Попав в луч фар, они подняли головы, моргая, как еноты, которым помешали копаться в помойке. Мальчишка даже оскалился, зашипел.

Болан проехал мимо. И не стал гадать, чем они заняты. Даже в голову не пришло.

«Городок этот начинается со странностей, потом приходит в норму, а затем становится невыносим», – подумал он.

– Да, – сказал Болан. – Давай забирай его отсюда. Вы оба достаточно поработали.

Циммерман повесил трубку. И все. Самый надежный из людей Болана, самый давний его подельник покончил со всем в паре слов. К тому времени, как Болан вернулся, Циммермана давно не было.

Теперь ему не хватает Циммермана. Болан стоит перед импровизированным операционным столом, как проповедник перед кафедрой, и пытается перетянуть последних двух оставшихся работников (шлюхи не в счет) на свою сторону. Ему не верится, что им мало увиденного.

– Говоришь, уходим в бега? – уточняет Дорд.

Мэллори смахивает с глаз рыжие пряди, чтобы лучше видеть Болана.

Тот долго, долго медлит. Сердце, так давно запрятанное в самой глубине груди, покрытое шрамами и забытое, падает от тяжелого предчувствия: Болан готов на предложение, которое могут счесть самоотверженным.

Болан ведь не дурак. И не считает себя злодеем. Но в чертовщине, которой заняты люди Винка, он больше участвовать не желает, хватит с него.