Пока он говорит, Мона разбирается, что не так с экраном. Нет, не с самим экраном, а вокруг экрана: понятно, красный занавес, но за занавесом, в тени, должен ведь быть простой кирпич, верно? Там и была кирпичная стена всего минуту назад. А теперь там виден проход – за занавесом открывается какое-то закулисье, и в нем что-то движется, медленно, плавно колеблется, но толком не разглядеть.

– Про ту сторону не скажешь – где, – продолжает Келли, – и не скажешь – когда. Если мир – это механизм со множеством колесиков и приводных ремней, то в нашем, по ту сторону, их было на миллионы, а то и на миллиарды больше, чем в вашем. Сравни наручные часики с башенными часами – получишь некоторое представление. Может, на взгляд это незаметно, сестричка, но когда-то там было… – ей кажется, в его глазах, во всем лице трепещет страсть, – волшебно. Не было и нет такой красоты, как там. Темное, дивное и чудовищно прекрасное место. – Он сбивается. – Во всяком случае, для меня. Для меня оно было дивным. Теперь, когда я вдали от него, оно кажется много лучше, чем когда я там находился. Как это удивительно. – Он пожимает плечами, качает головой. – Но речь не о том. Самым главным там, среди тех удивительных видов и земель, было другое – что все это принадлежало нам.

Ну, на самом деле Матери. Все принадлежало Матери. И мы тоже. Она нас создала. Мы были Ее. Ее семья. Ее племя. Ее дети. С Ней мы захватили те места, завоевали, присвоили. Мы поставили себя богами… мы и были для них богами, конечно, потому что ведь что такое бог как не высший разум, а разве там был разум выше нашего? Нет.

Но мы не были… всесильными. – Камера отъезжает, и Келли садится в пустое кресло – кресло, совсем недавно занятое немолодой блондинкой. Мона удивляется, куда та подевалась. – Все началось без предупреждения. Вдруг. Как гром с ясного неба. Все стало… разваливаться.

– В каком смысле? – спрашивает Мона.

– Ну, ты видела, как там все выглядит теперь. По-твоему, хорошо?

– Не знаю, что вам кажется хорошим.

– Touché,– отвечает Келли. – Нет, для меня, для нас в этом нет ничего хорошего. И, позволь тебя заверить, то, что ты видела, – самая красивая часть того мира – теперь.

– Что там было? Война?

Он поджимает губы, глаза ищут что-то вне экрана.

– Понимаешь ли… я не знаю.

– Не знаешь?

– Нет. Признаю, на самом деле не знаю. Знала только Мать. Она это предвидела. Она одна действительно понимала природу происходящего. Она сказала мне – и только мне, потому что… ну, мисс Мона, я ведь в некотором смысле любимый сын, – что это от нашей величины и силы, что само присутствие нашей семьи разрушало ткань нашего мира. – Он фыркает носом. – Не слишком определенно, да?

– Пожалуй.

Хорошо бы, думает Мона, он перестал делать вид, будто она что-то смыслит в его словах.

– Не слишком. Но я, как положено Первому, рассказал остальным. И мы беспомощно смотрели, как один за другим завоеванные нами миры… линяли. Выгорали. И пропадали. Нет. Нет, богами мы не были. – Он бросает на нее острый взгляд. – То, что я сейчас говорю тебе, мисс Мона, – взято из очень личного разговора с Матерью. Никто, именно никто, включая… как там он назвался? – ах да, Парсона, ничего об этом не знает.

– Если ты думаешь, я проговорюсь, так не бойся, – заверяет Мона.