Одно дело – преступления и грехи, но вот это… нужно быть завзятым идиотом, чтобы слушаться их после того, что он повидал.

«И с какой это стати, – вздыхает он про себя, – я чувствую себя долбаным героем?»

– Нет, – говорит он вслух, – убегать мы не будем. Здесь вот-вот что-то случится. Что-то… похуже, здорово похуже, чем развозка пакетиков с порошком.

– Или ящиков, – уточняет Дорд.

– Заткнись, Дорд, – рассеянно просит Болан. – Мне вообще не следовало им помогать. Не надо было соглашаться. А теперь вряд ли я смогу их остановить. Теперь нет. Куда нам. Но, может, мы сумеем чуточку осложнить им жизнь.

– Что ты несешь? – удивляется Мэллори.

Болан возвращается мыслями к последним переговорам с человеком в панаме. Сколько раз они касались одной любопытной темы – новенькой, девчонки в красной машине, которой Болану даже увидеть не довелось, но которая, как видно, умеет обращаться с оружием и занимает собой всех обитателей Винка.

Она что-то значит. И, да, она подстрелила одного из его людей. И все же псих в шляпе хочет ее достать.

– Сбежать-то мы сбежим, – наконец говорит он, – но прежде кое-кого с собой прихватим.

– Прежде чем приступать, – говорит он, – думается, разумно будет выяснить, что тебе известно, чтобы не повторяться. Время не ждет. Итак… Ты… уже знаешь, откуда мы пришли, Мона?

– Думаю, не хуже других, – отвечает та, а про себя думает: «Отчего время не ждет?»

– Да. Ты ведь, в конце концов, все видела. Ты там побывала – и выжила. Весьма впечатляет.

– Так люди говорят.

Келли хохочет.

– Не совсем так, а? Это не люди говорят, а мои… близкие родственники. Ты со всеми четырьмя уже познакомилась, не так ли? Кроме одного.

– Да. Веринджер умер до моего приезда.

– Перед самым приездом, – уточняет Келли. – Что очень странно.

– Почему?

– Забудь. Просто любопытно, что ты всего за несколько недель познакомилась с моими родичами. Хотя ты еще не всех видела. – Впервые в глазах экранной картинки виден страх. Собственно, испуг его выглядит натуральнее, чем когда-либо выглядел на экране Джин Келли, потому что тот играл страх, а это существо, это искусственное изображение, искренне и всерьез боится.

Он говорит:

– О Матери ты знаешь. Так?

– Да, – кивает Мона. И вспоминает, что эта их мать явилась в мир всего в нескольких сотнях футов отсюда, на вершине горы над этим каньоном. Жутковато думать, что только сегодня Мона стояла на том же месте. И, если Парсон с миссис Бенджамин не обманули, дальше того Моне никогда не добраться.

– Да… она поддерживала среди нас порядок – на той стороне. Ты бы могла назвать это сегрегацией. Было пятеро старших, из которых я… ну, ты уже поняла. Мы были любимчиками, сливками племени. Дальше, ниже нас, шли средние, скажем так, умелые, но не выдающиеся. Ограниченные. Средние, и все тут. А ниже тех были малыши, крошки, просто зубки с желудками и придатками, сколько им захотелось отрастить. Грозные, не спорю, но без ума. Ну вот. Ты наверняка гадаешь, зачем она так нас разделила.

Его глаза странно светятся, и в голосе прорезается горечь.

– Чтобы крепко держать руль в руках, надо полагать, – говорит Мона.

– Верно, сестра, – язвительно соглашается Келли. – Управлять намного проще, прежде разделив. Урок, который Веринджер – если называть его расхожим именем – отлично усвоил и использовал при создании Винка.