Мона, держась на безопасном расстоянии от содрогающихся останков (тело не выглядит смертельно раненным, скорее, просто обездвиженным, но ведь в Винке, напоминает себе Мона, умирать и не дозволено), подходит к старухе. Та поднимает взгляд – она уже побледнела – и хрипит:

– Скажи, это можно поправить?

Мона смотрит на поток крови и качает головой:

– Не думаю.

– Правда?

– Правда.

– Черт, – сердится миссис Бенджамин. – Я… мне нравилось быть старухой. Никто не докучает просьбами. Оставляют в покое.

– Вы же… можете вернуться, да? В кого-нибудь еще?

Она пожимает плечами.

– Хотя это значит – опять убить человека и занять его место. Но, наверное… таков уж порядок вещей.

– Но мы с вами еще увидимся? – спрашивает Мона.

– Очень может быть, – утомленно отвечает старуха. – Полагаю, все… тебя увидят. Еще как увидят, милая моя.

– В каком смысле?

Миссис Бенджамин кашляет, клонится вперед. Одна рука ее играет с ниткой жемчуга на шее, мажет жемчужины красным.

– Ох, жаль, что… сейчас не ночь.

– Ночь?

Старуха клонится ниже, еще ниже.

– Да. Любила… смотреть на звезды.

Струя крови иссякает, тело замирает. И где-то далеко гремит гром.

– Умерла? – спрашивает, появившись из-за «чарджера», Грэйси.

– Угу, – кивает Мона. – Насколько такие, как она, могут умереть. «Такие, как мы, – мысленно поправляется она. – Интересно, испусти я дух, тоже перезагружусь в чужое тело?… Может, и нет». – Ты цела, Грэйси?

– По-моему, да.

– Головой не ударилась, ничего такого? Руки-ноги нормально шевелятся?

– Да, я…

Девушка смолкает.

Поверх гула слышен другой звук – слабый скрипучий визг, словно кто-то налегает на проржавевшие дверные петли.

Плач. Плач младенца.

– Господи! – подхватившись, Мона бежит к «линкольну».

Посреди заднего сиденья шевелится что-то, завернутое в тряпье.

Нырнув в машину, Мона отбрасывает тряпки. Она уверена, что малышка ранена, ведь у Моны вечно что-то идет не так, и сейчас тоже наверняка, ведь верно, но…

Малышка сама сбрасывает пеленки. Мона с удивлением отмечает – не новорожденная. На вид месяцев шести или семи. И при виде Моны девочка с явным облегчением вскидывает к ней ручонки и заходится плачем.

Мона подсовывает под тельце ладони (господи Иисусе, какая маленькая!) и поднимает. Малышка вовсе не ослабела, не обессилела и, приподнявшись на руках, обхватывает Мону за шею… (Мона не верит себе) обнимает.

Обнимает. Дочка ее обнимает.

«Она приняла меня за свою маму.

Я и есть ее мама».

Мона велит голосам в голове заткнуться, но не может удержаться от смеха, смешанного со слезами.

К машине опасливо приближается Грэйси.

– Что это? – приглушенным голосом спрашивает она.

– Это моя малышка, – говорит Мона. И, произнесенное вслух, это становится правдой. – Моя дочурка. Моя родная дочь.