А за последние несколько дней он наконец распознал то, что мог бы заметить давным-давно.

Обустройство Винка никогда не входило в намерения Матери, так же как поиск безопасного места для Ее детей: вся эта героическая самоотверженность была чистым притворством. За всеми Ее усилиями, планами и схемами стояло одно желание: протащить свой разум, самое себя из мира в мир.

Непросто будет Матери перебраться целиком, думает он. Куда труднее, чем ему и всем его братьям. Создание мышеловки – огромный труд.

И он уверен, что пружина созданной матерью мышеловки – всего Винка с его историей – вот-вот защелкнется. Этот жужжащий гул, эта боевая песнь множества труб и волынок возвещает Ее приход. Где-то в Винке Ганимед создал замочную скважину, в которую всем своим существом хлынет Мать.

Мистер Первый поднимает себя на ноги. Процесс небыстрый, потому что мистера Первого тоже немало. Потом, взглянув на городок, он снова вздыхает и приступает.

Не так уж это безнадежно. Он и сам установил несколько мышеловок. И надеется, что они сработают как надо.

Едва выехав на ровную (сравнительно) дорогу, Мона переходит к выученной в бытность копом и ни разу не испытанной технике вождения – с экстренным торможением, заносами и такой игрой передачами, от которой хватил бы удар любого механика.

И вот она уже видит – приземистую длинную черную коробочку, одну на целую полосу, всего в нескольких сотнях ярдов впереди.

«Линкольн». Определенно, «линкольн».

– Я их вижу, – говорит она.

Но, нагоняя «линкольн», она отмечает еще одну странность. Впереди, за городом, довольно высокий крутой взгорок: та самая гора, с которой спускалась Мона, въезжая в Винк. В другое время Мона не удостоила бы ее второго взгляда, но сейчас сразу заметно, что с ней не так: кажется, весь склон усеян маленькими отверстиями, из которых, словно нефть, сочится что-то темное, подвижное. Но с каждым новым взглядом Мона все ясней понимает, что это не жидкость, а множество текучих…

Тел. Форм. Ползучих, неуклюжих тел, длинной слизистой рекой льющихся вниз по склону. В реке различаются извивающиеся шеи, гибкие конечности, черные, серебристые, блестящие хитином…

– Это еще что за дерьмо? – цедит Мона.

Миссис Бенджамин, подавшись вперед, заслоняет глаза от света.

– Ого, – говорит она. – Это, сдается мне, дети.

– Что-что?

– Ты знаешь, что многие из моих родичей скрывались в лесах и горах? В последние дни все они, кажется, зарылись в пещеру. А теперь, похоже, выходят… все разом. И направляются к городу.

– И что это значит? – спрашивает Мона.

Миссис Бенджамин растирает себе висок.

– Если уж гадать, – отвечает она, – я бы сказала: неотвратимость Матери.

– Неотвратимость? В смысле она идет? Уже идет?

– Да.

В зеркале заднего вида Мона находит вершину столовой горы: она уже готова увидеть на ней гигантскую непомерную тушу.

– Где же она? На каком расстоянии?

– Попробуй ухватить огонек свечи…

– Господи, – шепчет Мона.

Мир над миром над миром, слоями… и сквозь них всплывает Мать, поднимается, как морское чудовище, ломая лед…

– Мона, что делать? – спрашивает Грэйси.

Они сокращают дистанцию до «линкольна». Мона видит в окнах множество теней. И у кого-то из них ребенок. Возможно, ее ребенок.

Мона размышляет. В кармане у нее с дюжину крупнокалиберных патронов и в рюкзаке еще полсотни.

– Вы пристегнулись? – спрашивает она.

– Нет, – хором отвечают сзади.