— Спасибо, Алекс. Я перезвоню тебе позже.

Я разбирала корреспонденцию до прихода Лоры, затем продиктовала ей несколько писем, с которыми надо было разобраться до понедельника. В половине десятого она напомнила, что мне надо идти в судебное крыло, где Гейл Марино выступала на заключительном заседании по делу о серийном насильнике, председательствовал судья Торрес.

Я тихонько устроилась в кресле в первом ряду большого зала, Гейл как раз обращалась к присяжным. И хотя судье было прекрасно известно криминальное прошлое Джонни Роваро, Гейл снова перечислила основные вехи его преступной деятельности, чтобы поддержать тот суровый приговор, которого добивалась. Она напомнила Торресу, что восемь лет назад Роваро уже обвинялся в подобном преступлении и лечился в тюремной клинике для сексуальных преступников. После условно-досрочного освобождения он вернулся домой в Бруклин. Его выпустили при условии, что он будет посещать профилактические занятия в терапевтическом центре в Гринвич-Виллидж.

Через три месяца после его освобождения покой мирного района — всего в нескольких кварталах от терапевтического центра — был нарушен серией сексуальных нападений. Первой жертвой стала молодая няня-ирландка, которой удалось спрятать от преступника ребенка прежде, чем на нее саму напали. Второй — домохозяйка, возвращавшаяся из магазина. Женщину затолкали в ее собственный дом, но она сумела дать отпор вооруженному преступнику. И, наконец, третьей стала десятилетняя девочка, за которой тот же самый насильник следил от школы, чтобы затащить в пустой подъезд ее дома. Он несколько раз ударил девочку по лицу, чтобы она не сопротивлялась.

Гейл удалось довести это сложное дело до суда, она подкрепила доказательствами робкие и задевающие за живое показания потерпевших, в процессе умелого перекрестного допроса и благодаря отличной подготовке разрушила алиби обвиняемого, предоставленное семьей и друзьями. Даже Роваро смешался, отвечая на шквал настойчивых вопросов, когда она ловко разрушила сплетенную им паутину лжи и показала присяжным его истинное лицо. Закончив речь, она села, предоставив его судьбу в руки самого сурового судьи в системе правосудия.

Эдвин Торрес был готов обратиться к Роваро. Он поднялся с черного кожаного кресла с высокой спинкой, обошел его и облокотился на него руками. Сначала он посмотрел на жену и мать обвиняемого, которые размахивали руками и ругались, пока Гейл произносила заключительное слово. Темные волосы и резкие черты судьи Торреса четко выделялись на фоне светлого дерева стенных панелей. Прежде чем начать речь, он еще раз посмотрел на Гейл. В своей обычной красноречивой манере Торрес обрисовал поведение насильника, глядя Роваро прямо в глаза.

— Его криминальное прошлое говорит — вернее, кричит — само за себя, — начал судья, имея в виду факты, приведенные Марино в качестве доказательств. И он снова перечислил самые вопиющие преступления обвиняемого. — Но что действительно делает эти преступления бесчеловечными, а вас, Роваро, недостойным сострадания чудовищем, так это нападение на ребенка. Вы сам дьявол во плоти. Кто, кроме дьявола, смог бы ударить девочку по лицу, сломав ей брекеты и выбив зубы перед тем, как надругаться над нею? — вопросил Торрес. — Только за этот единственный акт насилия в некоторых странах вас посадили бы на кол под безжалостным солнцем Сахары.

Мики Даймонд быстро записывал за судьей, но тут не удержался и, склонившись ко мне, прошептал:

— Вам никогда не бывает жаль, что подобные выпады недопустимы в обвинительной речи прокурора? Мне даже не придется ничего за него придумывать — он всегда говорит готовыми цитатами.