Любаша взяла записку.

— Передам! Не плачь ты, бога ради, Федосья Прокопьевна! Экое дело! Передам. Кому передать-то?

Федосья Прокопьевна замотала головой, выхватила записку, растерзала на мелкие кусочки, кинула в подтопок изумрудной от кафеля печи.

— Нет! Нет! Нет, Любаша! — Села на высокий стул, упала грудью на подлокотник. — Совсем я обезумела, бесстыдная.

Подняла умоляющие глаза на Любашу, та перекрестилась.

— Боярыня, я и на исповеди словом не обмолвлюсь.

— Вот тебе, возьми! — Взяла со стола серебряную чару.

— Не надо мне ничего! — Любаша побледнела, отступила.

— Господи! — вскричала Федосья Прокопьевна. — Да не плата ведь это. От чистого сердца дарю. Чтоб память обо мне была. Во всякий праздник, как винца-то или меду нальешь, так и вспомнишь меня. Не обижай, милая! Сама жизнь меня уже обидела.

И тут заплакала Любаша, кинулась на колени перед боярыней, и Федосья Прокопьевна утешала ее, гладя руками по голове, невесть от какой печали.

12

Протопопа Ивана Неронова в цепях — и на шее цепь, и на руках, и на ногах — привезли глубокой ночью в Кремль, в подземелье Цареборисовского двора.

Увещевать явился к нему архимандрит Макарьевского Желтоводского монастыря, земляк и старый друг Илларион.

— Иване, — говорил он, обняв упрямого старика, — ты для моего отца был первый человек, и я жил, всегда на тебя глядя. Но ведь что поделаешь! Крепко ты обидел Никона. А он ведь не белец желтоводский, не мордва вальдемановская, он — патриарх. Обругать патриарха — всю церковь православную обругать. Жуткие слова из тебя, Иване, сыпались в Крестовой палате. Как только патриарх терпел такое?

Неронов слушал, кивая поникшей головой.

— Спать я хочу, Илларион. Дай мне поспать.

— Покайся! Обещай покаяться.

Неронов вдруг глянул на архимандрита зорко, тяжело и руку поднял с двумя пальцами.

— А ты как крестишься?

Илларион перекрестился.

— Щепотью. Быстры нынешние люди. По-собачьи живете. По-собачьи.

— Это почему же по-собачьи? — вспыхнул Илларион.

— Одна гавкнет, а все тотчас и подбрехнут.

— Дурак ты, Неронов! Старый, а дурак.

— Дурак, — согласился протопоп. — А только вот с этим и помру.

Осенил себя двуперстным знамением.

— Подумай все-таки, — сказал Илларион, отворяя дверь, но задерживаясь на пороге.

— Подумаю.

Илларион снова шагнул в темницу, жарко шепнул:

— Иван! Ты же земляк мой. Не упрямься, бога ради. Бить хотят тебя. Крепко будут бить.

— А меня много раз бивали. Потерплю. Ты ступай. Тебе, я вижу, жить хорошо хочется. Тебе жить — мне страдать. А рассудит нас — Бог.

Илларион крякнул со всхлипом и выскочил за дверь.

Тотчас явились палачи.

— Пошли!

Неронов встал, поглядел на углы, ища икону. Икон в келии не было.

Его били кнутами, а раны посыпали солью. Жгучая боль и спасла от новых мук. Впал в забытье, от холодной воды не очнулся.

Неделю продержали на Цареборисовском дворе. Никон струсил, когда сказали, что Неронов плох. Лекаря прислал.

Однако обошлось.

Через неделю упрямого протопопа привели в соборную церковь. Митрополит Сильвестр снял с него скуфью и объявил:

— Ехать тебе в Спасокаменный монастырь на смирение, на черные работы.

Было это 4 августа 1653 года.