Наконец Одиссей спросил:

— Сказал тебе Телемах, в какую сторону и с какой целью он плывет?

— Я не спрашивала.

— Мужу надлежит молчать, женщине — спрашивать.

— Я не спрашивала, потому что знала ответ. И ты, Одиссей, его знаешь.

— Ты думаешь, что был бы только один ответ?

— О чем бы я его ни спросила, он бы ответил: не знаю.

— И ты бы поверила, что этот ответ искренний?

— Разве не сказал ты сам только что, что женщина должна спрашивать, а мужчина молчать?

— В постели с женщиной мужчина расслабляется.

— Ты мудрее меня и знаешь больше.

— Да, знаю. Итака постарела. Она стала краем пожилых людей или просто седых стариков. Остальные — это женщины, дети и неоперившиеся молокососы.

— Они быстро вырастут.

— Чтобы покинуть родину?

— Верь им! Верь их благоразумию.

— Ты полагаешь, что искания нового не говорят о благоразумии?

— Телемах…

— Не будем больше о нем говорить, раз он осмотрительнее и благоразумней, чем я.

— Твоя слава, твои бессмертные подвиги…

— Не докучай мне моим прошлым.

— Но я же знаю, что придет день и ты тоже покинешь Итаку.

— Ты читаешь мысли? Неужели твоя мать и впрямь была божественного происхождения?

— О нет, Одиссей, она была обычной смертной и удалилась в край теней незадолго до того, как меня за двад — цать быков отец мой One продал твоему отцу.

— Откуда же ты знаешь, о чем я думаю?

— Я люблю тебя, Одиссей. Знаю я также, что много женщин любили тебя, а ты не любил ни одну.

— Я любил Пенелопу!

— Сперва ты слишком недолго жил с нею, чтобы полюбить ее по-настоящему, потом, когда ее не было рядом с тобой, ты любил ее и тосковал по ней, а потом…

— Договаривай! Чего боишься?

— Боюсь, что ты можешь услышать собственные свои мысли.

— Смелей, Евриклея! А вдруг я не испугаюсь своих мыслей, даже если они окажутся моими врагами. Знаю, тут не помогут мне ни разящий меч, ни искуснейшей работы щит. Итак?

— Когда вы встретились после двадцати лет разлуки, любви уже не было ни у тебя, ни у нее.

Одиссей резко вскочил с ложа.

— Ты лжешь!

Масло в светильнике, видимо, иссякло — постепенно уменьшавшийся язычок огня зашипел и погас.

— Ты лжешь, — повторил Одиссей в темноте.

Евриклея молчала.

— Пенелопа любила меня до конца жизни, — вымолвил Одиссей уже тише, но четко произнося каждое слово.

— Она много плакала, — сказала Евриклея.

— Из-за того, что я перестал ее любить? Да, знаю.

— Нет. Она плакала из-за того, что она не могла тебя полюбить.

— Она тебе признавалась?

— Я была последней из служанок, которой она стала бы делать признания.

— Ты догадывалась?

— Я знала.

— А Телемах?

— Не знаю. За несколько дней до смерти Пенелопа, она тогда была еще в полном сознании, позвала его, и они долго пробыли вдвоем.

Одиссей присел на краю ложа.

— Зачем же я так беспощадно корил себя, что сделал Пенелопу несчастной?

— Она была несчастной, Одиссей.

— Не из-за меня.

— Возможно, ей было бы легче, если бы несчастной сделал ее ты.