…Но нет — вообще-то, он вовсе не собирался летать. По правде, он даже не знал, как это повторить.

— Уважаемый суд, я в целом поддерживаю доводы обвинения, но хочу в свою очередь заявить следующее. По факту нарушения общественного порядка, — говорила адвокат Ракова. — Вы знаете, это произошло в публичном месте, в присутствии детей. Да, это нехорошо, это утяжеляет проступок молодого человека. Но причем тут гравитация? Суд не может заниматься гравитацией. Это физика, суд эти вопросы не рассматривает, научные. А рассматривает только вопрос нарушения конкретных законов. Покушение на законы природы не может являться делом для суда!

Ну вот, и она тоже плетет что-то не то. Судья тут же заметила:

— Уважаемый защитник, вы ближе к делу, а то вы какие-то новые факты заявляете, про несовершеннолетних… Что, были жалобы? А если были, то почему их тогда не приобщили к делу?

— Очень хорошо, что поддерживаете! — вмешался вдруг прокурор. — Ваш предыдущий ответ мне понятен. Хорошо! То есть, нет. Но ладно, я с вами согласен. Я вообще-то не о физике веду речь. Физика — Бог с нею. С этим пусть университеты разбираются. Но покушение, как вы верно выразились, на законы не то что государства, а самой природы — это ведь одновременно и покушение на устои государства, как они есть. Вот у меня на руках экспертное заключение Центра физико-политических исследований, где указано, что наше государство, как и остальные, впрочем, может существовать только при определенных значениях физических констант, которые… Гм. Скажу просто: констант.

Ворчание, говорки, беспокойное ерзанье. Похоже, что зал понял, к чему клонит обвинение.

Парень вдруг почувствовал себя усохшим и бессильным, точно всеми забытый пенсионер. Он — ничто. Презрение прокурора, непонятные обвинения сделали то, чего не смогла фантасмагория последних дней: он вдруг и вправду ощутил себя виновным. Благодаря двум недоумкам с телефоном кадры разошлись повсюду. Теперь его имя и лицо известны всем. Все знают, что это он — тот, кто летал над Чернодольском.

Судья, обвинитель, адвокат — они все бубнили: «Заключение экспертной комиссии имеется в деле», «По дополнительным искам нужно другое заседание», «У нас есть официальные документы».

Он не смотрел на лица — смотрел в окна. К вечеру небо как будто стало зеленоватым, с него сыпался медленный редкий дождь. Каждое окно — врата во флуоресцентный потусторонний мир.

Когда он поднял голову, зал был размыт по краям. Вечер оказался длинным, а битва безжалостной: параграфы, статьи, заявление РЭС о том, что полеты ставят под угрозу провода высокого напряжения. В конце концов, все аргументы полегли, лишь судья, адвокат и обвинитель остались в строю. Кто-то поставил рядом с ним пластиковую бутылку с водой. Данил очень долго смотрел на нее. По правде, его действительно мучила жажда, но он не мог пошевелиться.

Мог только пялиться на бутылку, а потом перестал видеть и ее тоже.

Как же так получилось?

Глухая стена с маркой штукатуркой, койка, забранное решеткой окно: света через него проникало не больше, чем сквозь плотные шторы.

И три соседа по камере.

По правде, когда его сюда только привезли, Данила хорошенько избили. Шестеро. Черт знает, за что! Наверно, слишком громко возмущался. Они знали, как бить, не оставляя следов: резиновые дубинки, скрученное мокрое полотенце с чем-то тяжелым внутри, по почкам, по плечам, по затылку… Он потерял ощущение времени, но пара пощечин привела его в чувство. Толстые пальцы нащупали крестик и обмотали шнурок вокруг горла, не давая дышать.