Шея горела — а брыластый полицейский все говорил и говорил, брызгая в лицо слюной: плевать на газеты! тут закон я! и не таких…

Что таких? Парень не помнил.

А может, все это длилось не больше минуты.

Наконец, его отпустили. Вернее — втолкнули в камеру. Данил просто опустился на пол, привалившись спиной к стене у косяка. Ребра и поясница ныли.

Я ни в чем не виноват, повторял он.

Эти слова помогли выдержать пять дней до суда.

Я ни в чем не виноват.

Данил говорил это себе по утрам и перед сном, а временами принимался твердить как мантру, сходя с ума от скуки в четырех стенах.

«Я ни в чем не виноват», — сказал он и в тот самый вечер, когда его вернули в камеру.

— Ну чего там?

Михаил — «давай-ка просто Миша» — на самом деле ни черта не интересовался, чем кончился суд. Да все они друг друга не интересовали: Данил не знал, кто и за что здесь оказался, и его ни о чем не спрашивали. Наверное, в таких местах вообще не принято задавать вопросы?

И парень тоже не желал ничего знать.

О бомжеватом Георгии или Григории, со спутанной бородой, от которого до сих пор несло мочой и рвотой.

О крепко сбитом украинце Игоре, который едва вставал — сразу заполнял камеру почти целиком. Быковатый Игорек презирал его с первого взгляда: за вежливость, растерянность и за хорошую одежду — а Данил в свою очередь понимал, что ведет себя не по-пацански. Пока презрение Игорька берегло парня, тот просто не желал мараться.

И еще был «просто Миша». Отчего-то Данил сразу понял: этот — самый опасный из всех. За что тут мог очутиться бомж? А Игорек? — ну хулиганство, ну пьяная драка, может, он даже кого-то покалечил ненароком. Убийцей Игорек не был.

«Просто Миша» выглядел добродушным жилистым мужичком лет сорока, все руки в наколках с крестами, куполами и надписями «Спаси и сохрани» — и Данилу не хотелось даже думать, какая за Мишей тянется история.

— Ну так что?

Данил понял, что «завис» под добрым взглядом поверх очков.

— Ничего. Буквально ничего.

— Двушка? Трешка? И когда по этапу?

Парень плюхнулся на койку и уже начал стаскивать кроссовки, когда до него дошел смысл вопроса.

— Что? А, да не этапируют никуда! Черт. Бедлам, просто бедлам! Сначала журналисты подняли ор, потом судья рассорилась с прокурором, все они чего-то хотят друг от друга, но, хоть убей — я не пойму, чего. Прокурор требовал двести семьдесят пятую статью, но так ничего и не решили.

— Двести семьдесят пятую? — Миша, кажется, скривился.

— Это же административное нарушение! Хулиганство. Штраф должен быть и все. Оказалось, есть жалоба из РЭС, что из-за меня повреждены какие-то провода, без света остался микрорайон. Или только мог остаться, черт знает — я не помню даже, вот веришь? Но этого же не было ничего, я никому вреда не принес! Вообще никому и никогда. И не было никаких проводов.

— Ну а они чего?

— Да ничего. В общем, до приговора не дошли. Перенесли. «В связи с открывшимися обстоятельствами».

— Ну вот и славно, — даже голос у «просто Миши» был как у доброго дядюшки, но равнодушный взгляд уже вернулся к заковыристым судоку.

— Как будто что хорошее…

Парень завалился на койку и проворчал в потолок, однако Миша снова сдвинул очки на кончик носа.

— А что плохого? Ну?

— Все равно засудят.

— Засудят всех, сынок. И тебя, и меня, и вон Игоря нашего Сэр-ги-йовыча, — Игорек со своей койки хмуро глядел то на одного, то на другого.