А слышат ли? Журналисты, юристы, простые зрители? Парень переводил взгляд с одного лица на другое, но хоть убей не мог по ним ничего прочесть. Прокурор, например, просто-напросто уткнулся в планшет.

— Но это даже не важно! Главное — я никому не принес вреда, вы понимаете? Я никого не убил, не ограбил, не повредил ничью собственность. Произошло что-то… очень странное, я сам не знаю, что. Но главное — я никому не нанес вреда. Понимаете? Ничего по-настоящему плохого я не сделал. Я просто был не на земле, а в воздухе, девять минут сорок три секунды, как сказано в материалах дела. Пожалуйста, помните об этом!

Что еще сказать, что добавить? Данилу и это казалось очевидным. Но молчание затянулось, и он счел необходимым прервать его:

— Не знаю, друзья. Я не знаю, как я оказался в воздухе. Но если мне это удалось, разве не стоит меня исследовать, а не судить?

Было очень тихо. А за окнами шумел дождь.

— Дополнения еще будут? — как ни в чем не бывало, спросила судья. Данил постоял, постоял, вглядываясь в лица, и опустился на скамью.

Дополнений больше не нашлось.

Что-то изменилось. Конечно, никакой близости, товарищества с сокамерниками не было и прежде, но раньше Миша мог стрельнуть или наоборот предложить сигарету. Или даже Игорек спрашивал что-нибудь глупое, но важное: «Ну що, яки погоды булы там на воли?»

Все это кончилось. Теперь Данил круглыми сутками валялся на койке и пялился в потолок, с ним больше никто не заговаривал и, кажется, его обходили стороной.

Десять лет. Десять чертовых лет!..

Миша молился, по утрам, три раза перед едой и на ночь — парню чудилось, будто он слышит: Царства Божьего не наследуют, не наследуют, не наследуют. Игорек как будто перешел на новую ступень, от презрения к омерзению. Так продолжалось два месяца — и месяцы эти длились вечность.

Георгия или Григория выперли. Осудили Игорька. Просто увели на заседание, с которого тот уже не вернулся. «Двушка это, двушка, попомни мои слова, — весь вечер причитал Миша и качал головой: — Жалко парня, ох жалко-то!» — но длилось это ровно один вечер, и уже на следующее утро он украинца не вспоминал.

На их место приходили и уходили Виталик, «Иван Евгеньевич, очень приятно», большой и лопоухий Андрей — в конце концов, Данил перестал их считать.

Только «просто Миша» оставался как… как константа. Он ничего не рассказывал о своих делах, но парень все видел сам: как долго тянется следствие, как частит к мужичку адвокат, буквально раз в два-три дня.

— Ну как, чего, уже больше не летается? — участливо спрашивал Миша.

— Не летается, — в первый раз ответил Данил.

Во второй раз он просто промолчал.

В третий выдавил — «Пошел ты!»

Каждую неделю Мише с воли передавали стопки новых журналов с судоку.

В одном из них парень и нашел ту белиберду: на обложке распластался в полете черно-белый кот, словно пытаясь поймать передними лапами надпись «Первый кот страны». И мелкий шрифт во врезке: «Полет над Ново-Огарево. Ксеркс, „перс“ президента, летал над крышами резиденции в погоне за голубем. Уникальные кадры с камер Федеральной службы охраны!» Если хорошенько прищуриться, Данил мог даже сквозь обложку разглядеть судоку, кроссворды и ровные столбики анекдотов.

Срать!..

Может, он даже сказал это вслух. Дизайнер, доказывавший, что на вписке были незнакомцы, и он понятия не имеет, кто притащил травку — посмотрел на Данила почти испуганно. Парень отбросил журнал.

В суд вызвали на следующее утро.

Когда Данила ввели, в лицо его пахнуло холодом.