В моей сумке лежали обезболивающие порошки, которые остались с первой ночи, когда нестерпимо болела нога. Вероятно, они содержали опиум. Я смешал один с водой и выпил. Но порошок, который в той или иной степени облегчал самую ужасную боль, никак не подействовал. Я лежал в раздумьях, и мне казалось, что я теряю сознание. Мысли внезапно преобразовывались в видения и продолжались уже в таком виде. Я видел Афифе рядом с собой, сжимал ее руки, подол платья, плакал и говорил немыслимые вещи. Эти картины были настолько реальны, что мне казалось, будто она только что отпрянула от меня, а ее горячее дыхание все еще трепещет на моем мокром от слез лице. При этом резкое пробуждение, возможно, наступало всего лишь через секунду после того, как я терял чувство реальности.
Но очень скоро из мира бесплотных и бесцветных мыслей я перемещался во вселенную грез и богатых возможностей, где продолжали чередоваться эти состояния.
Нужно ли говорить, что на следующее утро я проснулся таким же несчастным и утратившим надежду, как и всегда. Но решение остается решением, даже если оно принято ночью, в агонии. Безо всякой надежды я оделся и вышел на улицу, намереваясь найти Селим-бея. Достаточно было, чтобы он оказался в городе, а о том, что делать дальше, я решил, что подумаю потом.
Совсем скоро я нашел его на рынке, в конторе адвоката. Вокруг стояли бедно одетые эмигранты с Крита. Без умолку говоря по-гречески, доктор составлял для них доверенность на землю в одной из окрестных деревень. Его жесты свидетельствовали о сильном волнении и гневе.
Наша встреча произошла не вовремя. Я нарочно хромал, входя в контору, а усевшись, оперся на трость и придал ноге неестественное положение. Однако он ничего не заметил и лишь осведомился о моем здоровье.
— Неплохо, доктор, только немного болит нога, — ответил я.
Морщась и прикрывая глаза, я пытался убедить его, что на самом деле нога болит намного сильнее.
Селим-бей изменился в лице и потащил меня к лавке, желая немедленно произвести осмотр. Но пока я снимал ботинки, он вернулся к своему делу и продолжил прерванный разговор с критянами.
Ощупывая больные места нервными пальцами, он, как и тетушка Варвара предыдущим вечером, заставлял меня испытывать мучения.
Закончив, он сказал:
— Слава Аллаху, отек спал. Вы просто слишком много ходите. Да и мнительность делает свое дело. В конце концов, ведь вы уроженец Стамбула. — Доктор указал на одного из критян: — Видите этого несчастного? Не смотрите на его одежду, раньше он был богатым крестьянином. Владел пашней, виноградными лозами, оливковыми рощами. Десяток нищих кормился у его дверей. А теперь, волей падишаха, от всего этого остался только осколок свинца, который уже пять лет ворочается у него в черепе, и больше ничего. Сохрани Аллах пережить такое. А вам чего бояться? Но все-таки утомляться не стоит. Растянитесь на кровати, с книгой в руке... Дорогой мой, вас ведь ни к чему не принуждают.
В этой ситуации мне оставалось лишь взять свою трость и выйти на улицу, продолжая хромать, хотя никакой необходимости в этом уже не было. Уходя, я с волнением в голосе обратился к Селим-бею:
— Я вот что хотел сказать. Вчера ваши сестры милостиво заехали ко мне и уверяли, что обижаются, поскольку я их не навещаю... В этом нет моей вины... Просто времени не нашел.
Доктор похлопал меня по спине и рассмеялся:
— Да уж, конечно... Разве девушки церковного квартала оставят вам хоть немного свободного времени? Ну, в добрый час! Мы ждем вас...
Ждем, но когда? Если я явлюсь без приглашения, то могу проявить слабость и нерешительность, повернув назад у самых ворот дома. Я потерпел поражение и не знал, что делать.
В этот момент мне в голову пришло совершенно ребяческое решение: каймакам! Если я скажу ему, что сестры Селим-бея вчера приезжали с визитом и осыпали меня упреками, он обязательно меня поддержит, а может быть, решит и сам пойти вместе со мной. |