|
Если мы согласимся с тем, что и вулканических выбросов не было, то можно сделать вывод... - Диспетчер! - прокричал я. - Мы вас не слышим! Прием! Шипение атмосферных разрядов и никакого ответа. - Центр! Вы меня слышите? Прием! - Масса частиц в стратосфере должна достигать феноменальных масштабов. Можно допустить, что... - Сеймур, - резко оборвал я. - Да? - У нас возникли осложнения. - Какие осложнения? - переспросил он таким отрешенным тоном, словно все еще пребывал в научном трансе. - Я потерял связь с диспетчерской службой. - Это серьезно? - Да. Очень. - Попробуйте еще раз. - Пробовал. Не отвечают. Я усилил тягу, и острый нос истребителя снова устремился вверх. Альтиметр показывал набор высоты. - Мы, кажется, поднимаемся, - сказал Сеймур. - Но ведь нам надо садиться. Разве нет? - Именно. Только желательно на "посадочную полосу, а не на чью-нибудь капустную грядку. - Вы что, правда хотите сказать, что мы не сможем приземлиться, если вам не удастся восстановить связь? - Да, что-то вроде, - выдавил я сквозь зубы. - Будем кружить до тех пор, пока они не справятся с техническими проблемами. Надеюсь, им это удастся. Мы кружили десять минут... Двенадцать минут... Пятнадцать, шестнадцать... Указатель уровня топлива медленно, но неуклонно приближался к красной зоне. Радио молчало. За колпаком кабины царила тьма. Я не видел даже ужасающего красного неба - оно осталось выше, сейчас мы летели сквозь облака. Истребитель напоминал угря, пробирающегося по илистому дну мутной реки. По прошествии нескольких минут я сказал Сеймуру: - Если мы еще задержимся, придется выбираться из кабины и идти пешком. - Что? Простите, кажется, я вас не совсем понял. - Не берите в голову. Обычная пилотская шутка. Я передвинул ручку от себя, и машина пошла вниз. Я хотел рассказать Сеймуру, как работает катапульта, но решил пока воздержаться. Сеймур ничего не понимал ни в катапультах, ни в парашютах. Гуманнее было бы его пристрелить. В отсутствие связи приходилось полностью полагаться на зрение. Я надеялся заметить огни посадочной полосы прежде, чем мы врежемся в землю. Перед вылетом в свете стартовых ракет я сумел оценить высоту облачности. По моей прикидке, расстояние между землей и нижней кромкой облаков было не менее тысячи футов. Если опускать это корыто достаточно аккуратно, можно выйти из облаков, не опасаясь столкновения с холмом или деревом. На альтиметр на такой высоте полагаться нельзя - это не слишком точный прибор, но "Джавелин" снабжен мощными посадочными прожекторами. Даже с высоты тысячи футов удастся определить, над какой субстанцией мы летим - земной твердью или морской жижей. Я осторожно снижал машину до высоты в тысячу футов. Топлива оставалось максимум на семь минут полета. В подобных обстоятельствах мягкой посадки ожидать невозможно. Набирая высоту в облаках, я вел машину широкими кругами. Где-то в центре этих кругов далеко внизу находился остров Уайт. Если я на высоте тысячи футов по радиусу, размышлял я, то увижу посадочные огни аэродрома. А если аэродром окажется в стороне, то уж свет поселков и деревень замечу обязательно. Однако погода оказалась еще более гнусной, чем я предполагал. Капли дождя били по колпаку кабины пулеметными очередями, а прожектора самолета выхватывали из тьмы лишь закручивающиеся на ветру и разбивающиеся в мелкие брызги дождевые струи. Похоже, у меня оставался весьма ограниченный выбор дальнейших действий. Во-первых, я мог продолжать лететь в струях дождя и в порывах ветра, сотрясающих машину. Во-вторых, я мог лететь в абсолютной тьме облаков. И наконец, в-третьих, можно плюнуть на дождь, облака и темноту и подняться ввысь, к красным небесам. (Я употребил слово "небеса" лишь потому, что оно характеризует пространство, находящееся над нашей головой. |
