И это меня выматывает.

Мы с Финном погружаемся в молчание, и я прижимаюсь лбом к стеклу и, пока он ведёт машину, разглядываю пейзажи за окном, которыми окружена с самого рождения.

Несмотря на мои внутренние мучения, должна признать, что наша гора прекрасна.

Нас окружает всё зеленое и живое: сосновые деревья, папоротники и пышная зелень лесов. Ярко-зелёный цвет простирается по обширным лужайкам через цветущие сады и продолжается вплоть до скал, где он заканчивается и резко переходит в красноватый и глинистый.

Полагаю, это довольно символично. Зелёный означает «живой», а красный — «опасность». Красный — это острые скалы, сигнальные огни, брызги крови. А вот зелёный… зелёный — это деревья, яблоки и клевер.

— Как сказать «зелёный» на латыни? — рассеянно спрашиваю я.

— Viridem, — отвечает он. — А что?

— Просто так. — Я поглядываю в зеркало бокового вида на дом, который постепенно исчезает вдали позади нас.

Огромный, в викторианском стиле, он гордо возвышается на вершине горы, расположившись на краю скалы со шпилями, пронизывающими облака. Он великолепный и изящный, но в то же время мрачный и готический. Ведь как иначе, это же похоронный дом в конце горной дороги. Он будто из фильма ужасов, словно только и ждёт своего часа.

Последний похоронный дом слева.

Папе потребуется чудо, чтобы сдать в аренду крошечный гостевой домик, и я чувствую лёгкий укол вины. Может быть, ему действительно нужны деньги, а я давлю на него, заставляя отдать домик Финну или мне.

Я отвожу взгляд от дома, подавляя чувство вины, и устремляю его на океан. Огромный и серый, его воды обрушиваются на прибрежные скалы, разбиваясь о них снова и снова. От воды поднимается дымка, образуя туман вдоль пляжа. Красивое, но жуткое место, навевающее тревогу, но, в то же время, умиротворяющее.

Однако это также и тюрьма, удерживающая меня здесь под покровом низко висящих облаков.

— Ты когда-нибудь хотел, чтобы мы переехали? Куда-нибудь далеко отсюда? — размышляю я вслух.

Финн поглядывает на меня.

— Бёркли недостаточно далеко для тебя?

Я пожимаю плечами.

— Не знаю. Я говорю о таком месте, которое по-настоящему далеко. Как Италия. Или Шотландия. Думаю, было бы неплохо убраться подальше отсюда. От всего, что мы знаем.

От воспоминаний.

От людей, считающих нас странными.

От всего.

Лицо Финна остаётся бесстрастным.

— Кэл, тебе не нужно объезжать весь мир, чтобы снова стать собой, если это то, к чему ты стремишься. Ты можешь сделать это и в Калифорнии. Но тебе вообще не нужно меняться. Ты и так прекрасна.

Ну да. Быть известной всем как девушка из похоронного дома — это же прекрасно. Но он прав. Никто не будет знать этого в Калифорнии. Я и там смогу начать всё сначала. Меня не будут окружать мертвецы, и люди не будут постоянно интересоваться, как я себя чувствую.

Мы погружаемся в тишину, и я продолжаю смотреть в окно, думая о колледже и о том, какой может быть моя новая жизнь. И поскольку отец согласился, что мы с Финном должны оставаться вместе, в этом нет ничего пугающего. Просто захватывающе. И эта новая жизнь будет включать в себя кучу дорогой обуви и пашминов. Я еду не совсем туда, где нужны пашмины, но благодаря своему изысканному названию они непременно мне нужны.

— Ну?

Настойчивый тон Финна выдёргивает меня из размышлений. Он явно ожидает какого-то ответа.

— Что «ну»?

— Что папа решил по поводу гостевого домика? Знаешь, мы ведь могли бы просто жить там вместе. Мне надоело всё время пахнуть формальдегидом.