В этом мире мораль простая: хочешь выжить — убивай. Она хотела выжить. Но у Марии было оружие получше револьвера. Патроны вскоре кончились и она его выбросила. Что-то наградило беглую зэчку нечеловеческой способностью. В нечеловеческом мире сверхчеловеческое — это справедливо. Этот мир ей чужд, враждебен, ненавистен. Его не стоило жалеть. Достаточно того, что она не нападала первой.

Она пришла в родные Блошки с востока, через болотистые низины и безлюдные места. Поэтому сразу и не поняла, что добралась до дома. Была весна, начало лета. Мария два года шла домой. Непроходимыми лесами, сторонилась дорог, жилья. Почти разучилась говорить.

Ввалилась в избу с ребёнком и подумала, что несчастья кончились.

— Марька, — сказала ей младшая сестра, выросшая и неузнаваемая. — тебя же ищут. Уполномоченный шарит каждую неделю. Обещал, что как найдёт — пристрелит.

Худая жилистая женщина, прочерневшая насквозь, даже отдалённо не походила на красавицу Марию. Но мать, войдя в дом, её узнала сразу.

— Беги, Марька! — выдохнула она. — Оставь дитё и убегай!

Она ринулась к двери и упала навзничь, отшвырнутая ударом.

— Всё, Марька! Хана тебе! — не то прорычал, не то пролаял заплывший до самых глаз от дармового сала и самогона председательский сынок. И по его мутным глазкам она догадалась, что он помнит, как она посмеялась над ним, когда он со слезами бегал за ней по всей деревне.

Он не ожидал того, что увидал. Женщина на полу засмеялась. Встала легко, как рысь.

— А идём с тобой, Кирюша, поговорим в сенях. — и игриво вытолкала его прочь из избы.

Мать и дочь переглянулись Лушка держала на руках ребёнка. Егозливый маленький пацан, волосы чёрные, как у папки. И глаза такие же. Может, обойдётся?

Мария отошла к коровнику. Он давно уже пустой. Как хорошо здесь пахнет. Запахи родного дома.

— А теперь слушай меня, сволочь. Я не убью тебя, но мучить буду долго. Дня не проживёшь без страха.

— Ты чего… — он-то думал, что она пощады хочет попросить, в ножки постелиться.

И тут увидел нечто… Худое тёмное лицо преобразилось, вытянулось и обратилось в волчью морду. Руки потянулись к его горлу и скрючились — выросли чудовищные когти. Зверь блеснул лютыми глазами, оскалился, метнулся — и здоровый мужичина с заполошным криком бросился бежать.

Мария хохотала. Простое наваждение, а действует безотказно на мужиков!

В избе мать всё поняла — она схватилась за голову.

— Ах, ироды! Заставили-таки… прорвало!

— Уходи, Мария. — сказала ей враз постаревшая мать. — Тебе больше нельзя жить среди людей.

Пошла к кровати. Легла лицом к стене и больше не сказала ничего.

Она пошла, сама не зная — куда. Пришла в Поганый угол, села на пенёк и стала думать. Пожалуй, с ней и в самом деле что-то не очень хорошо. Вспомнились запечные шёпоты старух. Подружки что-то болтали в детстве. Бабы иногда качали головами. Слово выплывало постепенно: ведьма. Она-то думала, что это суеверия, а оказалось — правда.

Сучок треснул под ногой. Марька подняла глаза. На неё смотрели винтовочные дула. И наглые рожи над ними. Впереди опер, а за ним — верные его собачки.

— Сначала позабавимся. — сказал он. — А потом посмотрим. И пащёнку твоему найдём тёплое местечко. Есть места для выблядков советской власти.

И принялся расстёгивать ширинку.

Знакомая волна захлестнула её, как утопила. Она привыкла к звериному закону: либо ты ешь, либо тебя съедят.