|
Нежданов пригубил. Соломин заметил, что он вина утром не пьет; Маркелов злобно и решительно выпил свой бокал до дна. Казалось, нетерпенье грызло его: вот, мол, мы все прохлаждаемся, а к настоящему разговору не приступаем... Он ударил по столу, сурово промолвил: — Господа! — и собрался было говорить... Но в это мгновенье вошел в комнату прилизанный человечек с кувшинным рыльцем и чахоточный на вид, в купеческом нанковом кафтанчике, обе руки на отлет. Поклонившись всей компании, человек доложил что—то вполголоса Голушкину. — Сейчас, сейчас, — отвечал тот торопливо. — Господа, — прибавил он, — я должен просить извинения... Мне Вася вот, мой приказчик, одну таку „вещию“ сказал (Голушкин выразился так нарочно, шутки ради), что мне беспременно предстоит на время отлучиться; но надеюсь, господа, что вы согласитесь у меня сегодня откушать — в три часа; и гораздо тогда нам будет свободнее! Ни Соломин, ни Нежданов не знали, что ответить; но Маркелов тотчас промолвил, с той же суровостью на лице и в голосе: — Конечно, будем; а то что же это за комедия? — Благодарим покорно, — подхватил Голушкин и, нагнувшись к Маркелову, присовокупил: — „Тыщу“ рублев во всяком случае на дело жертвую... в этом не сомневайся! И при этом он раза три двинул правой рукой с оттопыренными мизинцем и большим пальцем: „верно, значит!“ Он проводил гостей до двери и, стоя на пороге, крикнул: — Буду ждать в три часа! — Жди! — отвечал один Маркелов. — Господа! — промолвил Соломин, как только все трое очутились на улице. — Я возьму извозчика — и поеду на фабрику. Что мы будем делать до обеда? Бить баклуши? Да и купец наш...мне кажется, от него, как от козла, — ни шерсти, ни молока. — Ну, шерсть-то будет, — заметил угрюмо Маркелов. — Он вот деньги обещает. Или вы им брезгаете? Нам во все входить нельзя. Мы — не разборчивые невесты. — Стану я брезгать! — спокойно проговорил Соломин. — Я только себя спрашиваю, какую пользу мое присутствие может принести. А впрочем, — прибавил он, глянув на Нежданова и улыбнувшись, — извольте, останусь. |
