Он остановился на краю. Фалды костюма развевались позади на ветру, исторгая вспышки светомузыки. Он потянулся за шляпой. Он жадно глядел, как в теплом свете бара мерцает «Блэк Харт». Все вокруг трепетало в предвкушении перемены, но, когда накатила Волна, упал именно Эшманн. Он увидел чертеж архитектора. Слоеный пирог. Моментальные снимки собак. Огромные мужские часы-браслет. Игральные карты. Деревянного игрушечного пингвина на резиновых лапах. А потом – своего старого приятеля и спарринг-партнера Эмиля Бонавентуру, спящего на болотистом берегу, в виду подступающей воды. Он видел, как реют на фоне заката синие птицы и копошатся бурундуки. Словно в ответ, нахлынула тошнотная слабость, и, придя в себя, он обнаружил, что валяется в нескольких метрах ниже по склону, не в состоянии пошевелить ногами. Чего-то в этом роде и стоило здесь ожидать, когда в игру вступает тектоника плит и один уровень реальности проскальзывает под другой. Была ночь. Он присмотрелся к своим ногам: вроде бы все в порядке, но нельзя отрицать, что чувствует он себя как-то странно, особенно после такой прогулки.

– С тобой что-то произошло, – заключил он вслух. – И ты ничего с этим не сделаешь, пока не поймешь, что именно.

С этим он мог примириться. Он лежал долго. Ночь сменилась днем, день сменился ночью. С равномерными промежутками прокатывались по земле под ним волны перемен. Сверху и из-за края пропасти неизменно доносился близкий веселый галдеж публики Лонг-бара, и это его успокаивало. Он чувствовал себя уверенно, однако умная реклама, проделавшая с ним этот путь без лишних напоминаний, его выбешивала. Отрасти себе член до колен, – предлагала она. И: – Вызови Гурангу, будь счастлив. Реклама блуждала вверх-вниз по склону, удаляясь и приближаясь, выцветая до призрачно-синего и оранжевого, словно горящая спиртовка, – болотный огонек, заплутавший не хуже своей жертвы, символ обманчивой надежды.

Наконец реклама оставила его в покое и уплыла прочь.

– Ниспошли мне знак, – произнес Эшманн. – Найди его внутри.

Он фыркнул. Внезапно его обуяла бо́льшая симпатия к рекламе, чем к самому себе.

– Ниспошли мне сердце неоновое.

Тут он задумался о своем преступлении. О своей супруге, заточенной в пещере Минотавра в ожидании любых гостей; о двойнике Мэрилин Монро, танцующей на канате при каждом выходе из своей комнаты. Он задумался о влажном песке на задах кафе «Прибой», ежедневно трамбуемом безжалостными силами импровизации, иконопочитания и красного света Лонг-бара, силами, поставляющими городу новых жителей. А что, если и он сам тоже часть этого цикла? Впоследствии он с изумлением сказал себе:

– Эшманн, сдается мне, ты умираешь!

Он чувствовал, как раздувается, увеличивается в размерах, но плохо ему в строгом смысле слова не было. На третий или, может, четвертый день он опустил взгляд и увидел, что нижняя часть его ног тает в потоках высокоэнергетических белых искорок. Искорок были тысячи, а боли он не ощущал. Несмотря на это, а также на полное безмолвие, в котором все происходило, он почувствовал себя частью развлекательного представления. Он с треском и шипением уносился во тьму, как фейерверк. Он размышлял, что случится, когда огонь достигнет его члена. Искры улетали вверх по склону, влекомые легким ветерком, и скрывались за краем обрыва, дождем осыпаясь в место, которое, как мог он только предполагать, было двойником кафе «Прибой» под вывеской «ЖИВАЯ МУЗЫКА ВЕСЬ ВЕЧЕР». Ногам его еще много предстояло потерять. Они изливали искры и светящийся дым. Зрелище это явно стоило уплаченных посетителями денег. Потом он увидел, как жена бежит к нему по склону, улыбается и машет, взбираясь в гору по бесплодной земле.