Путь был недолог. Пропустив один стаканчик с барменом Куртом в «Мире сегодняшнем», Эдит добралась домой. Она поднялась по лестнице и оказалась в коридоре. Опустила аккордеон на пол.

– Эмиль? – окликнула она. – Что ты будешь есть?

Он не ответил, и она рассмеялась.

– Лысый ты старпер! – воскликнула она. – Эмиль, если тебе нравится, что я в порт захаживаю, ты так и скажи, не дуйся.

Она аккуратно повесила новое пальто на крючок.

– Эмиль, ну будь же лапочкой. Я ванну приму, а потом поедим.

Она полежала в горячей воде полчаса, погрузившись в ванну по самый подбородок и выставив розовые соски; краем сознания она лениво пересчитывала заработанные тем вечером деньги. Видела себя у портовых ворот, словно со стороны: напряженную, зажатую, но полную энергии женщину в круге галогеновых ламп, под дождем или потоками света. Такова была ее жизнь. Эмиль много спал в ее отсутствие. Он теперь двигался немного проворнее. Иногда в периоды ремиссии давал себе труд сказать Эдит, как он по ней скучает.

Несчастный случай, да и только. Ежедневно после возвращения Эдит из порта она его мыла, кормила, и они вместе читали его дневники; Эмиля мучили галлюцинаторные синкопы воспоминаний, подолгу уводившие его вечерами в прострацию, и тогда он говаривал в пространство:

– Мы тут крепко влипли, Атмо. Мы никогда не выберемся назад, если будем по этой карте идти. – Или: – Где моя гребаная пушка?

Эдит выжидала, пока он забудется сном, сама засыпала на пару часов после рассвета, спускалась в порт, и все начиналось сызнова.

Она выволокла себя из ванны.

– Эмиль, ну перестань на меня дуться!

Отец сидел на постели, вытянув перед собой тощие ноги. Постель была смята и вся в желтых пятнах его пота. Он пытался что-то записать, но не мог и отчаялся, теряя терпение. На полу валялись разбросанные дневники. Она помогла ему.

«Я узрел, – прочла Эдит, – то, чего никто больше никогда не увидит».

Лицо Эмиля было как пепельная бумага, но выражало одновременно покой и отчаяние, словно он сдался только в этот миг, прислонясь затылком к стене и смежив веки.

– Эмиль?

Он улыбнулся.

– Пока тебя не было, – прошелестел он, – все мои видения вернулись.

Эдит крепко стиснула его руку.

– Они бы тебе понравились.

– Эмиль, ты сильно вспотел, тебя немного стошнило, но в остальном не о чем беспокоиться.

Он открыл глаза. Радужки были идеально чистые, синие, она их такими не помнила с той поры, как Эмиль разменял пятый десяток. Взгляд отца оставался неподвижен, сосредоточен на чем-то недоступном остальным. Умные татуировки какое-то время медленно ползали по островку седых волос на его груди, затем замерли. Она наклонилась разглядеть одну, пока та не поблекла, но это была не карта, а строка – наверное, из стихотворения, – выписанная простыми красными буквами: Ниспошли мне сердце неоновое.

– Эмиль?

Она села на постель и держала его за руку около часа, а может, и дольше, ожидая, что он проснется и заметит ее, ожидая хоть чего-нибудь. Ничего не случилось. Она разогрелась после ванны, но потом ее пробил мороз. В комнату вползало уличное сияние.