— Чарльз… — Винни медленно шагнула ему навстречу. Он посмотрел на нее так, как будто пытался вспомнить, зачем он здесь.

Винни замерла. Я услышала, как она осторожно набрала воздух в легкие.

— Со мной все в порядке, Чарльз. Мне уже лучше. Иди сюда, дорогой. Давай вернем Лайлу мамочке.

Чарльз не шевельнулся — темная фигура на фоне еще более темной лестничной площадки.

— Просто хочу, чтобы ты опять была счастлива, Вин. Я просто… просто…

— Я все знаю, — Винни говорила мягко, но твердо. — И мы обязательно будем счастливы, дорогой. Лайла — не наш ребенок, Чарли. Она — дочь Марго. И сейчас ты должен ее вернуть. — С этими словами она протянула к нему руки.

Я хорошо знала этот тон. Мягкий и доброжелательный. Таким тоном она лгала, когда хотела меня защитить. Именно от этого тона я приходила в ужас все эти годы, боясь, что рано или поздно она меня сдаст. Теперь же мне слышалось в нем спасение и Лайлы, и мое собственное — а может, даже спасение самой Винни, — хотя присутствовали и стальные нотки беспокойства, которые она не могла спрятать от меня. Я знала ее слишком хорошо.

За все эти месяцы, проведенные с Лайлой, я поняла, что в уходе за новорожденным требовалось не меньше первобытной интуиции, чем знаний в области медицины или педагогики. И когда Лайла была расстроена и требовала чего-то непонятного, я просто прислушивалась к голосу крови. Этот же голос теперь подсказывал мне внимательно слушать Винни.

С того места, где я стояла, словно вросшая в пол, со сведенными судорогой мускулами, чтобы вдруг не закричать и не броситься на него, мне было видно опустошенное лицо Чарльза. Теперь он всхлипывал. Всегда элегантный, ухоженный Чарльз, со своей престижной работой дизайнера роскошных квартир, сейчас ничем не напоминал себя прежнего, а больше походил в моих глазах на только что родившую первенца мамочку, перепачканную, неухоженную и со слезами, катящимися по щекам.

В самом начале я была такой же. Все время боялась выпустить из рук этот божественный, неожиданный подарок, эту только что родившуюся девочку, которая вдруг наполнила мою жизнь содержанием, хотя я и раньше не замечала, что мне чего-то в ней не хватает. Тогда же у меня появилось ощущение, что если я предам ее хоть в чем-то, то лишусь всего на свете.

Появление ребенка меняет тебя, ты уже никогда не будешь прежней.

Я хорошо помню эти мнения, о которых никого не спрашивала, но которые с мрачным видом высказывались на протяжении всего срока моей беременности.

Было ли мне его жалко? Нет. Не сейчас, когда у него в руках мой ребенок.

Винни сделала еще один шаг в его направлении — и в этот самый момент за спиной распахнулась дверь, и в холл влетел Ник.

— Марго, какого черта… — начал было он, но тут увидел Чарльза. — Минутку, приятель. Ты что с ней делаешь?

Заткнись, заткнись, заткнись, Ник…

Услышав мужской голос, Чарльз дернул головой, и отчаяние на его лице сменилось гневом. И всю ту ненависть, все то неприятие, всю ту ревность, которые, как я считала, волнами насылала на меня в течение всего моего декретного отпуска Винни, теперь я увидела на лице ее мужа. И раз и навсегда поняла, кто присылал мне эти мерзкие сообщения. И кто оставил пленку на моем крыльце.

— Приятель, — сказал, как плюнул, Чарльз. — А ведь ты, твою мать, так ничего и не понял. Ведь тебя же здесь почти не было. Ты же провел с ней самый минимум. Жалкие три недели. А потом вернулся на работу. Ты ведь ее совсем не знаешь, так?

Если б он не держал в руках мою дочь, я, наверно, зааплодировала бы. Ник выглядел так, как будто ему заехали по физиономии, — и я тоже будто получила по лицу.