Мне было противно видеть его.

После всего того, что случилось, я практически силой заставила себя смотреть на окружающий мир с конструктивной точки зрения: начать жизнь сначала, восстановить здоровье и разобраться с тараканами в голове. Он же закрылся от всех, даже от меня, и спрятался за этим экраном, чтобы сеять в Сети свое горе. Чтобы заставить людей, не имеющих к нему никакого отношения, почувствовать себя чуть хуже, будто он упаковывал частицы своей боли в капли желчи и раздавал порциями другим людям, как кусочки свадебного торта. И делать это он собирался до того самого момента, пока боль окончательно не утихнет.

Возможно, нечто похожее я пыталась сделать с Марго.

Я сразу и не заметила, что ее имя было среди тех, кого Чарльз избрал своими жертвами, окунув в цифровое дерьмо, а когда заметила, то заставила его сказать мне свой пароль и отправила в постель, скормив пару таблеток транквилизатора, который нам с ним выписали. Еще одна мелочь, упакованная в дорожную сумку и положенная рядом с крохотными комбинезончиками, а также брошюрами похоронных бюро, с которыми я вовсе не планировала появиться в доме после рождения моего первенца.

— Почему эта гребаная Марго должна быть, мать ее, так счастлива? — вопил Чарльз, пока я его не успокоила. — Почему у нее все получилось? Да чем она это заслужила? Ведь это же вполне могло случиться и с ней!

Даже мое горе не заставило меня так думать — хотя, конечно, сама мысль посещала, и не один раз. Но я и своему самому страшному врагу не пожелала бы пережить то, что пережили мы, — не говоря уже о моей вроде как лучшей подруге.

Я почитала комментарии, которые Чарльз написал ей в Твиттере. Это были всякие мелочи — насчет ее веса, внешнего вида, того, как успешно Мэгги справляется с ее работой в журнале; не могу не признать, что выбирал он самые болевые точки. Издевки били точно в цель.

Я была потрясена тем, что в горе у Чарльза вдруг появилось достаточно воображения, чтобы превратиться в подобие жестокой девочки-подростка, и задумалась, а не потому ли подростки так жестоко относятся друг к другу, что они постоянно находятся в состоянии траура — по поводу своего детства, своей невинности, безопасности своего нежного возраста?

Мне было интересно, считает ли Марго, что автор этих комментов — я; вспоминает ли она мои рыжие волосы, видя на экране дурацкие солнечные очки-переростки HelenKnows? Я догадывалась, что это вполне может так и быть. Представляла себе, как она по-отечески качает головой и говорит окружающим: «Винни пришлось так много пережить», как будто это все объясняет. В такие минуты я злилась на себя: куда катится моя жизнь?

Я должна была извиниться перед Марго за все то, что натворил Чарльз, и за то, как я сама вела себя с ней. А потом мы сможем расстаться навсегда, и наша дружба постепенно увянет — останется лишь поднимать тосты во время встреч выпускников, да в те редкие рождественские праздники, когда мы обе вдруг окажемся на севере Англии. А когда у нас родятся дети, мы коротко поздравим друг друга с этим событием в Фейсбуке и будем продолжать жить каждая своей жизнью.

И тот факт, что Хелен удалось на целых двадцать лет продлить дружбу, которую она мечтала разрушить как можно скорее, показался мне уже из области черного юмора.

Одну за другой я закрывала страницы на компьютере Чарльза, вздрагивая каждый раз, когда замечала бессмысленную жестокость его слов. Они коробили непреходящую память о моем маленьком мальчике — память, на которую ничуть не повлияло происходящее во внешнем мире: она осталась все такой же чистой и незапятнанной, какой и была в самом начале.

Пролистывая мужнины твиты и глядя на них слегка отстраненным взглядом, чтобы окончательно не погрузиться в яд и ненависть, которые самый близкий мне человек изливал на окружающих, я заметила, что все это началось задолго до смерти Джека.