— Чарльз… — Винни вновь заговорила хорошо знакомым мне низким голосом, которым пользовалась, когда хотела вывести меня из панического состояния. — Чарли, дорогой, давай пойдем домой, ладно?

Он придвинулся ближе к верхней ступеньке лестницы в том месте, откуда через перила открывался вид на холл на первом этаже. Я заметила, что Винни тоже сделала несколько шагов в его сторону.

— Ты только посмотри на нее! — всхлипнул Чарльз. — Только представь себе, через что ей пришлось пройти!

Он указал рукой на Винни; при этом вторая его рука, на которой он держал Лайлу, совершила круг над ограждением и даже вышла далеко за него. От этого мой желудок вдруг оказался у меня в горле, и я издала короткий гортанный крик. Взгляд Чарльза вновь сконцентрировался на мне.

— А ты!.. После всего того, что ты натворила! Ты, твою мать, ничем этого не заслужила! Ни ты, ни твой муж! Вы не заслужили ее!

И он вытянул малышку — мою доченьку, мою драгоценную девочку — высоко над перилами. Она оказалась как раз у нас над головами. Лайла была безмятежным ребенком, доверчивым и непуганым — бывало, Ник и я по несколько раз в день благодарили ее за выдержку. Но сейчас, когда ее поднял в воздух некто, кого она совсем не знала, моя детка наконец поняла, что что-то здесь не так. И начала, плача, извиваться в руках Чарльза.

Только не снова… Только не Лайла. Прошу тебя, Господи. Все что угодно, но только не это…

25

Винни

Я как раз вернулась домой, проведя несколько часов в своем тайном прибежище, где наблюдала за тем, как офисные клерки заканчивали рабочую неделю, пьяные уже от одного предвкушения всех тех пинт пива, которые они собирались опрокинуть, и бокалов кислого вина, которые собирались пропустить еще до того, как доберутся до полированных стоек во всегдашних местах водопоя, носящих псевдодиккенсовские названия и расположенных здесь на каждом углу.

И тут я поняла, что больше не могу ходить к дому Марго, как не могу сдать старинную подругу в полицию. Я была совершенно измучена и ненавидела себя за это.

Нам, Чарльзу и мне, необходимо было что-то решать с нашим будущим. Мы переедем из дома, куда Джек так никогда и не приехал из родильного отделения и где детская, закрытая и запечатанная, как место преступления, ничуть не изменилась с того самого дня, когда меня увезли рожать. Мы обязательно переедем. В конце концов, это же сработало в случае с Хелен, хотя сломанные кости заживают быстрее, чем разбитые сердца.

Добравшись до дома, я нашла Чарльза рыдающим перед компьютером в кабинете — голова его лежала на грубой древесине старого стола из полицейского участка, который мы разыскали на блошином рынке, когда стали жить вместе лет десять назад. Его слезы, попадавшие на столешницу, покрыли ее солеными пятнами разных цветов и размеров.

Спрашивать, что случилось, не было смысла. Как он точно знал, о чем я думаю, раскачиваясь, молчаливая и бледная, в своем кресле-качалке, тупо уставившись взглядом в стену, так и я видела, что на него вновь накатило. Иногда это случается внезапно, словно ты опять возвращаешься в прошлое, словно не провела почти год, стараясь примириться с ним.

Хотя мне хотелось спросить его: «Почему?». Почему он так много времени проводит перед экраном, наезжая на людей, которых даже не знает и никогда не встречал. Это что, доставляет ему удовольствие? И сам факт того, что Марго испугана, делает его жизнь легче и приятнее?

Сквозь слезы Чарльз признал, что это не так. Что все это заставляет его ненавидеть себя еще больше.

Мне было противно видеть его.