— Не больно-то он спешил, шельма… — проворчал воевода. — Всё ли в остроге ладно?

— Службу несём, Матвей Иваныч, — сказал боярин. — Намедни вот дозорных татары побили, в полон взяли. А ведь уже смениться пора было!

— Большой полон? — уточнил воевода.

— Нет. Да и вернулись они все, — махнул рукой Данила Михайлович. — Кто жив остался. Да и чего я, вон, новик пусть и доложит.

Я внезапно оказался в центре всеобщего внимания, воевода поднял на меня пристальный взгляд. Я понял, что не могу подобрать нужных слов. Не начинать же с «товарищ воевода, разрешите обратиться».

— Ну, не робей, — сказал Матвей Иванович. — С татарами так не робел, раз живым из полона ушёл, и тут нечего.

— Мы в дозоре ехали, — пожал плечами я. — Из-за перелеска татары налетели, бой завязался. Кого посекли, кого застрелили, больше их было. Меня вот арканом спутали, и ещё пятерых наших пленили.

Я кратко пересказал всё без утайки. И как пленили, и как мы выбрались. Героем себя не выказывал, но и заслуг не преуменьшал.

— То, что вас в полон взяли, конечно, плохо, — выслушав мой рассказ, сказал воевода. — Но то, что живыми выбрались, да ещё и татар побили, это хорошо. Дважды подумают теперь, перед тем, как к нам полезть. Как, говоришь, зовут-то тебя?

— Никита, — просто сказал я.

Данила Михайлович покосился на меня, как на дурака.

— Сын боярский это, Никита Степанов сын Злобин, — вместо меня сообщил он. — Татарин его давеча в сшибке по голове рубанул, вот он и теряется.

— Да? Ну ты, новик, едва поверстаться успел, а уже и славы ратной добыл, и кровью своей землицу окропил, — усмехнулся воевода. — Ладно, всё едино тебе ныне отдых положен. Государевым приказом, раз ты из татарского полона вернулся. И всем, кто с тобой там был. Там и рану свою залечишь.

— Отдых? — не понял я.

— До следующей весны, вестимо, — сказал воевода. — Понимаю, не хочется. Дома засмеют, что не весь срок выслужил, и славы ратной охота, татар бить. А приказ государев есть приказ, поперёк него не пойти. Вот я бы и сам с Данилкой Адашевым на Крым пошёл. Ан нет, тут сижу, в Путивле, потому что государь так повелел. В Сибирь прикажет — в Сибирь пойду.

Я чуть от радости не заорал. Отдых. Свобода. Ради такого можно было и в татарском плену побывать. Подозреваю, все остальные об этом приказе давно знали.

Ещё и вопрос с моей фамилией был наконец снят. В прежней жизни я носил другую. Ладно хоть имя осталось то же самое, и мне не пришлось привыкать к новому. Воспоминания из прошлой жизни теперь казались чем-то далёким, смутным, размытым. Я не мог вспомнить ни имени своей жены, ни места первой работы, зато помнил всякую чушь вроде скорости полёта пули АКМ или угол наклона лобовой брони Т-34. Это немного пугало и тревожило. Я всё меньше становился пенсионером Никитой Степановичем и всё больше — новиком Никиткой.

— Благодарствую, — опомнившись, произнёс я, слегка поклонившись.

Ко мне воевода тут же потерял интерес, дальше разговор у них пошёл о «зелье ручном и пушечном», сколько чего сожгли за время службы, и так далее. Обычный доклад подчинённого старшему. Продлился он недолго, Данила Михайлович докладывал исключительно по делу, не растекаясь мыслью по древу и не перескакивая на отвлечённые темы.

Из острога направились в Стрелецкую слободу, где уже расположились все остальные. Как водится, после долгой дороги топили баню, смыть дорожную пыль, а где баня, там и пиво, и всё остальное. Возвращение со службы отмечали с размахом, празднуя то, что остались живы сами, поминая павших и похваляясь совершёнными подвигами.

Хорошую баню я всегда любил, а тут баня оказалась что надо.