— Какие пятьдесят копеек? Десять вашей телеге красная цена! — прорычал дядька. — Оглобли кривые, колёса скрипят, за версту слыхать!

— Дёготь берёзовый отдельно купите, смажете, — заявил староста.

— Ты, мошенник! — выпалил дядька.

— Леонтий, погоди, — попросил я.

Телега и впрямь была в удручающем состоянии, но нам выбирать всё равно не из чего. А вот цену сбить можно. Скорее всего, на то и был расчёт продавцов, которые стояли рядышком и хмуро глядели на нас и наши тюки.

— Уважаемый… Пятьдесят копеек я бы и за две такие телеги не отдал, — сказал я. — Али вы оскорбить меня хотите такой ценой? Мы ведь, между прочим, землю вашу от татей избавили, кровь проливали.

— Сорок копеек, и по рукам, — предложил староста, но я видел, что он готов торговаться дальше. — Ну или шагайте пешком хоть до Вельмино, хоть до Тулы, хоть в Чердынь. Всё одно вам задёшево никто телегу не продаст. Чай, не зима.

Понятно. Пользуются, значит, нашим безвыходным положением. Любой бы воспользовался.

— Никит Степаныч, дозволь… — произнёс Леонтий.

— Погоди ты, — буркнул я. — Уважаемый! За сорок копеек я на любом торге добрую лошадь себе возьму, а то и со сбруей вместе!

— Так иди и бери, — проворчал один из крестьян.

— Ты как с боярином разговариваешь, смерд⁈ — вскинулся я, хватаясь за рукоять сабли.

Мне было противно корчить из себя родовитого хозяина жизни, но я знал твёрдо, такое спускать нельзя. На шею сядут и ножки свесят.

Крестьяне перепугались, начали жаться друг к другу теснее. Сработало, значит.

— Не серчай, боярин, — попросил староста. — Но дешевле, чем за двадцать пять, не отдадим.

Я молча кивнул. Меня эта цена устраивала, Леонтий, видно, порывался добавить что-то ещё, но я не позволил ему говорить. Начал развязывать мошну и отсчитывать копейки, стараясь не светить их общее количество. Не на Красной площади торгуем, всё-таки.

Да и тати, лихие люди… Все они имели своих знакомых в деревнях и сёлах, и я ничуть не удивился, когда староста узнал старуху. И не удивлюсь, если этот же староста напоёт каким-нибудь весёлым ребятам с кистенями за пазухой о том, что двое олухов едут в Тулу с целым обозом разномастного добра.

— Ровно двадцать пять, можешь пересчитать, — я ссыпал серебро в протянутую ладонь старосты.

— Верю, боярин! — радостно воскликнул тот. — Ну, ступайте с Богом!

Мы дождались, когда все пятеро вернутся в деревню, и только после этого принялись грузить телегу и запрягать в неё мерина. Путь, похоже, предстоял долгий.

Глава 8

Удивительно, но до Москвы мы ехали без приключений. Тулу проехали стороной, обогнули Каширу, миновали Подол, в котором я не без труда узнал будущий Подольск. Места становились всё многолюднее, всё чаще встречались попутчики и иные прохожие. Вскоре на горизонте засияли маковки городских церквей, и я понял, вот она — Москва.

Само собой, это была не та Москва, что помнил я. Никаких пробок на МКАДе, удушливого смога в воздухе, никаких смуглых лиц в метро. Никаких тебе хипстерских кофеен, арт-пространств, бизнес-центров, подземных парковок и тому подобного. По сути, нынешняя Москва тоже была всего лишь огромной деревней.

Деревянные избы, огороды, колодцы, скот, и вместе с тем — боярские подворья, княжеские терема, каменные церкви, высокие стены и настоящий небоскрёб по нынешним временам — Иван Великий, громадная колокольня.

Впрочем, в сам город въезжать мы не стали, и по совету дядьки остановились в посаде, в одном из постоялых дворов. Время близилось к вечеру, а на торг, чтобы распродать нашу добычу, следует приезжать с утра.

Цены в постоялом дворе меня неприятно удивили, но это Москва, понимать надо.