— Ты ведь, кажется, в Ливонию воевать отправлен, — сказал Адашев. — Сбежал?

— Весть дошла до меня… — произнёс я, чувствуя, как по коже пробегает мороз. — Отравлена государыня.

Взгляд Иоанна сразу же стал холодным, цепким и колючим.

— Откуда весть? — поинтересовался он вкрадчиво.

Одно неверное слово, и меня отправят висеть на дыбу.

— Наедине, государь, — сдавленно попросил я. Снова.

— Все вон, — произнёс Иоанн.

— На всё воля Божия, — сказал Сильвестр перед тем, как покинуть светлицу. — И молитва веры исцелит болящего, и восставит его Господь, и если он соделал грехи, простятся ему.

— Сказывай, — потребовал Иоанн, когда все наконец вышли.

— Не просто это болезнь, государь, — тихо произнёс я. — Недруги твои государыне смерти желают. Травят потихоньку, помалу, дабы на болезнь неведомую походило.

— Кто же? — хмыкнул царь.

Я чувствовал, как в нём закипает холодная ярость. И мне бы не хотелось стать тем, на кого она выплеснется. Грозным его прозвали не просто так.

— Имён не ведаю, — сказал я. — Но способ, коим травят, знаю.

— Ну? — царь потребовал от меня продолжать.

— Ртуть, — сказал я.

Этот факт я знал достоверно. Первых трёх жён Иоанна Васильевича отравили. Двух, Анастасию и Марию Темрюковну — ядом медленным. Одну, Марфу Собакину — быстрым, таким, что она не провела в царском тереме и месяца. Кто-то очень сильно не хотел, чтобы у Ивана Васильевича было здоровое и многочисленное потомство.

— Потому врача моего извёл? — спросил государь.

— Извёл? — не понял я.

— Агличанин. Преставился он, едва лишь от двора отлучён был, — глядя мне в глаза своим цепким проницательным взглядом, сказал Иоанн.

— Это не врач, а мошенник, — заявил я. — И он тоже травил. И государыню, и царевичей. Кто погубил его — не знаю. Хозяева его бывшие, наверное.

Иоанн вскочил со своего места, прошёлся по светлице, как загнанный в клетку лев.

— Прости, Господи, мя грешнаго… — бормотал он.

— Дозволь на государыню посмотреть, — сказал я.

Иоанн вскинулся, повернулся ко мне, ожёг злым гневным взглядом. То, чего я просил, по здешним понятиям было совершенно неуместно. В Москве царица вообще жила в отдельном тереме, и другие мужчины на территорию не допускались, точно как в гареме султана.

— А, чёрт тебя дери… — прошипел он. — Идём.

Он широким шагом вышел из светлицы, я поспешил за ним. Царь, похоже, совсем отчаялся, раз согласился на такое бесчестие. Врачей в провинциальном Можайске нет, бабок и знахарок звать грешно, духовник настаивает на исцелении молитвой и постом.

Мы прошли в соседнюю комнату, где на большой кровати на высокой перине возлежала Анастасия Романовна. Мертвенно бледная, слабая, худенькая как щепка. В комнате, жарко натопленной, было душно и влажно. Рядом с царицей на стульчике сидела Евдокия, охраняя покой государыни, и она, завидев меня, широко распахнула глаза.

Царица не спала, просто лежала и отдыхала, и я распахнул окно, впуская внутрь свежий воздух.

— Здравствуй, государыня, — сказал я.

Она не ответила, лишь вяло посмотрела в мою сторону.

— Дозволь здравием твоим поинтересоваться, — попросил я.

— Худо мне, — слабым голосом сказала Анастасия. — Тошно.

— Кровопускания делали? — спросил я, разглядывая белую, как бумага, кожу государыни.

— И их тоже, — вместо царицы ответил Иоанн.

Царь не на шутку переживал за супругу. У царицы мелко дрожали руки, и я осторожно взял её за запястье, проверить пульс.