Нет, с такой вопиющей дикостью я еще никогда не сталкивался. Как можно было прошляпить столь очевидную травму? Так он же еще и ни обезболил, ни даже давление не измерил. Все, как только вернусь на Центр, обязательно Викентичу скажу. И это будет не стукачество, а поступок, необходимый для спасения здоровья, а то и жизни людей.

У вас, уважаемые читатели, может возникнуть вопрос: «А что не так сделал фельдшер? Ведь он же не бросил ее без помощи, а привез в травмпункт». Так вот, туда мы привозим лишь те травмы, которые можно лечить исключительно амбулаторно. Но переломы таза и всех лодыжек, тем более с травматическим шоком, лечатся исключительно в условиях стационара. И еще позволю себе напомнить, что на каждой ноге у нас по две лодыжки: наружная (латеральная) и внутренняя (медиальная).

Вот и пообедать разрешили. Первым делом пришел к Александру Викентьевичу и обо всем рассказал.

– Все понятно, на восемнадцатой бригаде Демидов самостоятельно работает, с сентября.

– Александр Викентич, да какая разница сколько? Ну ладно бы там какой-то сложный случай был, тогда еще можно сослаться на неопытность. Но тут-то ведь все перед глазами!

– Юрий Иваныч, да что ты мне объясняешь, ведь я же с тобой не спорю. Он еще тот косячник. В прошлую смену аппендицит пропустил, нарисовал кишечную колику и уехал. Хорошо, что мать больной догадалась повторно вызвать. Малинина приехала и увезла. Он ведь так и не понял наш принцип: сомневаешься – вези! А уж как документацию оформляет, так прямо с души воротит! Ну дело ли это, в карточке буквально два предложения: «Жалобы на боль в груди. Ранее ничего такого не было». Начинаешь говорить, а он глаза вылупит: «А че там еще писать-то?». На ЭКГ всем подряд, без разбора, шпарит гипертрофию левого желудочка. Видать больше ничего не знает. Ладно, сейчас я его пересажу к Никоновой вторым работником. Блин, теперь будет на одну бригаду меньше…

– Не переживай, Александр Викентич, одна бригада погоды не сделает. Зато люди не пострадают.

После обеда, как и положено, прилег. Вызов дали по традиции в четвертом часу. Поедем к мужчине двадцати восьми лет, который решил запсихозничать.

Мама больного рассказала:

– Он с двадцати двух лет болеет. Лечится-лечится, а все без толку. Хотя в этот раз он видимо ни таблетки не пил, ни на укол не ходил. Ведь я же его всегда контролировала, а тут в больницу попала. За ним мой старший сын, его брат, присматривал. А Денис человек мягкий, жалостливый. Ну вот и дожалелся. Уже второй день не спит, какую-то ерунду несет, вообще ничего не соображает. Но это ладно, так он на меня замахиваться начал! Я же не знаю, что у него на уме: возьмет да порешит! Не знаю, что с ним произошло. Раньше от меня вообще не отходил, все «мама, мамуля». А сейчас я для него вообще врагом стала. Да что и говорить, эгоиста я вырастила.

Больной, в тошнотворно грязных футболке и штанах, сидел в кресле. Да, было очевидно, что собственная внешность однозначно не входила в круг его интересов.

– Здравствуй, Николай! Что случилось?

– Ничего не случилось.

– А за что ты пытался маму ударить?

– Да, пытался и что? Ее вообще надо ликвидировать, – спокойно ответил он, будто речь шла о чем-то обыденном. – <Нафиг> она мне нужна, <отвратительно-циничные оскорбления>?

– Коль, а какие-нибудь голоса ты слышишь?

– Да, слышу: надмамин, надпапин и тех, кто ими играет.

– А что такое «надмамин» и «надпапин»?

– Ну это мать и отец, только они сверху находятся.

– Вот теперь все понятно.