Сам Здражевский — сухой, немного нервный, очки в тонкой оправе, взгляд с прищуром. Лет под сорок с хвостиком. Возраст, когда озеро на макушке уже собирается, но еще умело скрывается.

Встретил он меня сдержанно-вежливо — так, как встречают тех, кто может испортить день. Голос ровный, чуть глуховатый, но на самой грани напряжения.

Нормально. Примерно так на меня реагировали и старушки, и налоговые консультанты, и слесари на пенсии, у которых за душой только просроченная «коммуналка» да раз в неделю пиво на скамейке. Люди не боятся удостоверений. Они боятся не знать, зачем к ним пришли.

— Добрый день, — сказал я. — Михаил, я звонил вам. Пара вопросов, буквально на несколько минут.

— Да, конечно, — он снял очки, протёр и аккуратно вложил в футляр. Педантичен. Организован. — Только я не совсем понимаю, чем могу быть полезен. Я ведь… бухгалтер.

И правда — не понимал. Или талантливо делал вид. Ну это у нас на три-пятнадцать проверяется. Поиграем.

— Думаю, сможете.

Я присел на предложенный стул, мельком окинул взглядом стол. Рабочее место — как выставочный макет: всё по линейке, ни пылинки, ни листочка лишнего. На стене — глянцевый православный календарь с золотыми литерами. Божечки, а кто это у нас такой истинно верующий, а?

— Простите, если неуместно… — я даже смущение сыграл. — Поляки ведь католики, я ничего не путаю?

— Да, — он кивнул. — Но родился здесь, во Владимире. Крестился в православии.

— И как… — я покрутил рукой, — ваши реагируют.

— Да никак, в общем. Я с польской общиной, честно говоря, почти не общаюсь.

— Что так? Какой-то конфликт?

— Что вы! — он даже руками замахал. — Просто не сложилось. Я бы не хотел об этом говорить, если вы не против. Там ничего особенного, просто личное…

Не сложилось, говоришь. Не общаешься. Личное. Ну-ну! А симку польскому магу кто покупал?

Он был почти убедителен. Ключевое слово — почти. Когда я произнес «ваши», кадык дрогнул. Едва заметно, но если знать куда смотреть, и когда! А еще рука к уху потянулась. Палишься, милый мой бухгалтер!

Ладно, перейдем к делу.

— Я о чем, собственно, спросить хотел, Кшиштоф… — полез во внутренний карман пиджака, достал специально для этого дела купленный блокнот с ручкой, положил их на стол. — По сим-картам вы… активный пользователь, мягко говоря. А одна из них, кстати, засветилась на месте недавнего инцидента. Я решил копнуть — и наткнулся на коллекцию. Штук десять, почти все — с отметкой «утеряна». Как вы это объясните?

Последний вопрос задал уже совсем другим тоном. Резко переходя от мягкого приятельского к жесткому, давящему. И в конце улыбнулся. Мол, обычный вопрос, не пугайтесь.

Он прям завис. Секунды две просидел без движения, а потом опять потянулся правой рукой к уху — нервный тик у него, что ли, так проявляется?

— Я… это… я теряю телефоны, — наконец разродился он ответом. — Ну, забываю. На стройке, часто, еще в такси, в кафе… Потом уже не нахожу. Или нахожу, но к тому времени новый покупаю. Я, кстати, поэтому и привык к дешевым моделям.

Под конец он оживился, почувствовал уверенность. Подумал, что выдал годную версию. Артист ты мой. Погорелого театра!

— Рассеянный? — сочувственно произнес я. — Бывает.

— Бывает, — повторил он со мной, выдавливая заискивающую улыбочку.

Я кивнул. Дал ему время поверить в то, что я принял его версию. И провел атаку.