…

Поезд стучит в ночи, прячется головой в темный лес, постепенно скрывается.

Над лесом и над всей землей летит аэроплан. Стук его мотора уходит в глубину кадра навстречу голосу Поэта:

(литературный киносценарий)

…Внезапное нападение японских миноносок на русскую эскадру в Порт-Артуре! Расстрелы демонстрантов в Сормове и Баку! Разгром русской армии под Лаояном! Эсер Сазонов убил министра внутренних дел Плеве! Вышел первый номер большевистской газеты «Вперед»…

…Покушения на смоленского губернатора, на генерала Трепова, убит генерал Лисовский. Забастовка Путиловского завода. «К Царю пойдем!» Рысистые испытания на приз графа Воронцова-Дашкова. Приказ по армии и флоту. Порт-Артур перешел в руки врага… Мир праху и вечная память… Доблестные войска мои и моряки… со всей Россией верю… Шампанское «Дуайэн Реймс» – везде! Опытный садовник-пчеловод одинокий с многолетней практикой ищет место. Все работы выполняет добросовестно по умеренной цене. Крем «Казими»! Метаморфоза против веснушек! «Собрание русских фабрично-заводских рабочих обсуждает текст петиции к Царю». Во время Водосвятия пушка вместо холостого произвела выстрел картечью по царскому помосту! Делегация петербургских литераторов у графа Витте. «Остановите кровопролитие!»

Вокруг деловито рубал его полувзвод. Кони дыбились, ржали, солдаты смачно крякали.

– Витязи! Богатыри былинные! – захлебнулся в коротком рыдании Митя. – Давите гадючье семя, социализму лягушиную, врагов престола!

С подножки коночного вагона за сабельной расправой мрачно наблюдали двое мужчин: Красин и Кириллов. Вдруг Красин схватил друга за руку.

– Алексей Михайлович, там в самом пекле Горький! Посмотрите, к нему пробивается озверевший мальчишка-драгун!

Оба они тут же ринулись в толпу, крича:

– Господа, там Горький! Товарищи, спасите Максима Горького!

Митенька вздыбил в очередной раз своего боевого коня, когда с фонаря некто ясноглазый с хищной улыбкой запустил в него булыжник.

Толпа несла Красина и Кириллова вдоль Лебяжьей канавки, за которой в голубом и белом спокойствии стояли зашитые досками скульптуры Летнего сада. Рыдания, крики:

– Господи! Что они с нами делают!

– Драгуны, русские вы али нет? Псы!

– Так бы с японцами воевали!

– Как скот режут!

С Дворцовой площади долетел мощный ружейный залп.

– Попался, мясник! Слезай!

Митя трясущейся рукой полез за револьвером, но юноша-ясноглаз мгновенно налетел, ребром ладони ударил в горло, тычком другой ладони под ложечку и за воротник поволок обмякшее тело в глубь двора.

– Крепитесь, Алексей Михайлович, я тоже креплюсь. Нельзя учиться у наших врагов и поддаваться биологической ненависти. Ненависть социал-демократа должна быть спокойной и холодной, как свет луны.

– Неужели им удалось запугать народ? – воскликнул Кириллов.

– Ни в коем случае. Заваривается такая огромная новая каша, что мне придется забыть о своих электростанциях. Ленин, как всегда, оказался прав – мы с нашим примиренчеством сели в лужу. Перед боями миндальничать нельзя.

Он посмотрел вверх на приближающийся, закрывающий полнеба массив Св. Исаакия и сказал с неожиданным приливом бодрости:

– В сущности, старина, мы все еще довольно молоды!

Певец сделал рукой вдохновенно сумасбродный жест. Зааплодировали. В ложе партера благосклонно взирали на сцену два крупных жандармских чина. Подполковник Ехно-Егерн с моноклем в глазу был молод, сухопар, по-европейски вылощен, полковник Укучуев с седым бобриком и видавшей виды длинной верхней губой был олицетворением принципа «тащи и не пущай».