Первая строка понятна: гласные и согласные звуки, которые только и позволяют состояться слогу, иначе говоря, звучащей речи. Но затем оказывается, что в звучащей речи должно быть сходство и несходство письменных знаков, но также сходство и несходство звукового исполнения. Можно сказать, что Гераклит здесь различает сущность и явление, различая буквы и их исполнение, но при этом на обоих уровнях усматривает единую диалектику, единый способ создать единое. Различие может быть проведено умозрительно, – например, рассматривая буквы, мы можем подойти к ним не синтетически, прочитывая слово, а аналитически, разбирая вопрос, из каких букв состоит слово, а со звуками нам не захочется это делать. Но реального различия нет, и выбор синтетического или аналитического метода не имеет отношения к тому своеобразному всеединству (вопрос о всеединстве мы еще обсудим ниже), которое здесь утверждает Гераклит.

11

* * *

Темные слова, которые Аристотель цитирует в том же трактате, рассуждая, что для каждого вида животных есть свои законы питания, как бы назначенные свыше. Маковельский перевел «бичом гонится к корму» (Д 284), так как корм, надел и пастбище – одно слово в греческом языке. Бич божий, бич Зевса – идиома, означающая власть над нашими обстоятельствами замысла богов. Таким образом, можно понять эти слова просто как утверждение, что животные обладают инстинктом, данным им от природы, и не могут перейти границы этого инстинкта, либо же, что проще, имеют срок жизни; и судьба животного – в его смертности, в отличие от бессмертия мироздания как такового.

Сохранившееся в рукописях чтение «землю получает в надел», справедливо замечает Лебедев, явно неправильно (Л 378), потому что далеко не все животные получают в надел именно землю, но все находятся ниже неба, где обитает Зевс, способный поразить молнией любого.

12

* * *

Арий Дидим, компилятор эпохи Августа, приводя мысль Зенона, что наша чувственность – испарение души, считал, что она заимствована из приводимых цитат Гераклита. В системе Зенона душа – это пар, происходящий из крови, и получается, что для Гераклита «влажная» душа – это чувственная душа, которая эмоциональна. Сам он предпочитал «сухую» душу, отрешенную от эмоций и близкую разуму. Уже Шлейермахер (Д 284) понял эту цитату в том смысле, что дыхание способствует разуму, что регулярное чувственное восприятие и воспитывает ум. Лебедев (Л 384) видит в образе «реки» образ как раз постоянно чувствующей и постоянно меняющейся души. Муравьев (М 252) склоняется к тому, чтобы признать изменчивость потоков впечатлений при неизменности как объективного мира, так и субъективного статуса входящего; иначе говоря, здесь Гераклит уже исходит из некоторых субъект-объектных отношений, противопоставленных иллюзорному миру становления, – нам кажется, что это все же слишком модернистская трактовка. Все же Гераклит говорит о душе как о фактичности самой изменчивости, субъекта как такового здесь нет, но есть ситуация захваченности потоком, которую и следует осмыслить рационально исходя из общего логоса. Об этом удачно написал Х. Л. Борхес:

Не знаю, насколько мы продвинулись в решении проблемы времени за двадцать-тридцать веков размышлений. Но мы и поныне ощущаем то древнее смущение, которое когда-то поразило Гераклита. Я снова и снова возвращаюсь к его изречению: никто не войдет дважды в одну и ту же реку. Почему никто никогда не войдет дважды в одну и ту же реку? Во-первых, потому что воды реки текучи. Во-вторых – и это метафизически затрагивает нас, пробуждая что-то вроде священного ужаса, – потому что мы сами подобны реке, мы также текучи.

В этом и состоит проблема времени. Это проблема текучести: время проходит. Я вспоминаю прекрасный стих Буало: время проходит в тот момент, когда что-то уже далеко от меня.