В результате люди остаются в плену ложного знания, не различающего мгновенность и длительность, однократность и систематичность, оказываются подхвачены его потоком. Тогда в этих словах – основа метода Гераклита: осознать действия нашего мышления именно как действия, драматургию во времени, и тогда понять, в каких случаях мы действительно понимаем устройство мира, а не частные эпизоды этого устройства.

18

* * *

В переводе Муравьева (М 160) финал «труднонаходимо и малодоступно». Лебедев подробно и убедительно доказывает (Л 455–456), что здесь идет речь об обожении: древний грек не смел и надеяться, что он станет богом; но, надеясь на безнадежное, ты вдруг исследуешь неисследимое (не поддающееся исследованию, существующее независимо от твоего пути в жизни), и станешь богом, для которого нет тупиков. Один парадокс цепляет за собой другой, и безнадежная надежда оказывается ключом к действительному возвышению над миром.

19

* * *

Гераклит обличает по контексту цитирования неких «не заслуживающих доверия», «неверных», «неверующих». В таком случае его мысль можно реконструировать так: кто не умеет доверять и выстраивать доверительные отношения, тот тем более не способен к настоящему знанию. Греческий глагол, который мы перевели как «умеют», означает «знают», те же корень и приставка, что в слове эпистема – наука или достоверное знание. То есть любой достоверности, любому интеллектуальному умению предшествует выстраивание доверия, намерение доверять. Тогда как недоверчивый человек слышит всегда что-то свое и не может правильно говорить, потому что не расслышал голоса действительных вещей. Лебедев несколько раз (Л 64) отмечает, что глагол «слушать» в греческом языке мог означать также «читать», «понимать», иначе говоря, вообще соотносить полученное знание с достоверными знаками знания.

20

* * *

Последняя фраза в дословном переводе – чтобы новые смерти родились. Лебедев точно замечает (Л 400), что слово «желают» нельзя понимать в смысле субъективного предпочтения, что полностью противоречило бы трагически-героической этике Гераклита. Речь просто о смертности вообще: человек уже смертен, когда родился, смертность предопределяет отдельные факты и события, связанные с рождением. Кроме того, синтаксис без знаков препинания позволяет понять первую строку как «Рожденные, они желают жить и иметь смерть», и эта двусмысленность усиливает мрачную диалектику Гераклита, что и позволило Маковельскому перевести этот отрывок: «Родившись, они хотят жить и умереть, или, скорее, найти покой, и оставляют детей, чтобы и те умерли» (Д 287).

Так же понимает этот отрывок Муравьев (М 161) – желание относится и к желанию жить, и к желанию умереть. Но лучше всех понял это рассуждение поэт Борис Поплавский: «А вдалеке, где замок красных плит, / Мечтала смерть, курчавый Гераклит» (Богиня жизни, 1930) – Гераклита, живого тогда и умершего сейчас, можно отождествить с самой смертью, и тогда способ видения событий оказывается и мечтой, и представлением, так что возможно со стороны посмотреть не только на события, но и на желания.

21

* * *

Исправление «жизнь» вместо «сон» в дошедших до нас рукописных копиях цитаты принадлежит Лебедеву, Маркович исправил на «явь», что, по мнению Лебедева, не соотносится с тем, что для Гераклита явь стоит ближе к истине, чем к переменчивому порядку вещей, к которому относятся сон и смерть (Л 399–400). При этом Маковельский (Д 287) и Муравьев (М 161) разделяют чтение, дошедшее в средневековых рукописях. Нилендер предложил, не объявляя дошедшее чтение ошибкой средневековых переписчиков, оригинальную интерпретацию: «Смерть – все, что, бодрствуя, видим, а что в дремоте – сон» (Н 13).