Во-вторых, союз «и» в греческом языке часто имеет смысл не простого уравнивания слов как однородных членов, а уточнения, и в таком случае люди призываются к подражанию богам. Как боги образуют пантеон и «пересобирают» (пользуясь термином Бруно Латура) его, включая в него героев, так и люди должны чтить героев, тем самым создавая пантеон и приближаясь к богам, формируя федеративное государство нового божественного типа.

25

* * *

Идея зависимости посмертного воздаяния от заслуг в земной жизни не такая тривиальная, как нам кажется: античная религия допускала как апофеоз (обожение) любезного богам человека, так и его исчезновение в Аиде как растворение в неопределенности посмертного бытия, где остаются лишь тени душ, как будто остатки человеческого дыхания. Оба эти предположения мешают установить пропорцию деяний и воздаяний – во всех случаях посмертная участь оказывается незаслуженной, хотя и в различном смысле. Лебедев предположил, что Гераклит здесь выступает как натурфилософ, допускающий бессмертие отдельных человеческих душ (мы предполагаем, по крайней мере, душ, погибших на войне) и даже отводящий им место в пространстве, например на Солнце, где могут аккумулироваться испарения и оставаться там в вечном нагревании и остывании, убедительно доказывая, почему такое бессмертие душ не противоречит ни одному пункту натурфилософских убеждений Гераклита (Л 413). В таком случае, вероятно, души людей, умерших насильственной смертью или же сохранивших нравственную безупречность до смерти, и получают это бессмертие.

Более поэтичное предположение сделал Нилендер (Н 52), указавший, что пламенная героическая душа переживает мировой пожар и становится бессмертной. В любом случае мы настаиваем на том, что Гераклит признает жертв войны мучениками, чьи души внезапно отлетели и поэтому стали бессмертными, не растратив себя; при этом натурфилософские параллели не отменяют такой трактовки, а уточняют ее. В этом смысле Гераклит полностью предвосхищает современное почитание жертв геноцида или немотивированной расправы как мучеников, независимо от их образа жизни до мученичества, в том числе почитание, ставшее религиозным и гражданским институтом: жертвы Холокоста, армянские мученики 1915 года, Джордж Перри Флойд в Миннеаполисе, Николай II и русские новомученики, дети Беслана, жертвы геноцида в Руанде.

26

* * *

Этот фрагмент явно дошел до нас со многими искажениями, поэтому его реконструкции очень различны. Так, Лебедев предложил значительную его правку, в которой человек оказывается светом в ночи (а не зажигает свет), и из того, что человек может проснуться утром, выводится его бессмертие в качестве света, причастного огню. Вообще это тот случай, когда общий смысл понятен, а именно: то, что мы называем стертой метафорой наличия в человеке «искры жизни», и здесь эта метафора оказывается как бы развернутой. Другое дело, что трудно восстановить, как Гераклит шел к этой метафоре. Ясно только, что из наблюдений над светоносностью зрения, уравнивающей не столько сон и смерть, как думали старые комментаторы, сколько пробуждение и метафизический акт причастности Свету, но понятый не отвлеченно, как в платонизме, а реально, как участие в ясности, превосходящей разделение жизни и смерти.

27

* * *

Этот фрагмент, конечно, понятен только в контексте общего учения Гераклита о бессмертии души героев, но и о возможном бессмертии души всех людей, если будут установлены гармония и общее гражданское сообщество людей и богов. Различие между ожиданием как надеждой и ожиданием как угрозой, нормативное в новых языках (как английское to wait и to expect) и сформировавшееся уже под влиянием новоевропейского рационализма, вполне предвосхищается Гераклитом.

В таком случае можно понять это так, что люди не надеются быть равными богам, но также не ожидают, что вообще есть жизнь после смерти, смерть продолжает обескураживать людей.