62

* * *

Бибихин поясняет: «Человек таким образом бог, у которого есть смертное тело, а бог – человек, не связанный телом и потому бессмертный. Но бессмертия не обязательно дожидаться, когда отомрет тело. Мудрый умеет проснуться от сна сразу сейчас. Христианское учение о воплощении Бога в человеке и духовном обожении каждого человека заложено в мысли Гераклита» (Б). В этих словах, конечно, также звучит прославление героев: они погибли, чтобы мы были живы. «…Ради жизни на земле» (А. Твардовский).

Но особенность Гераклита в том, что он отождествляет жизнь и бессмертие исходя из того, что измерение всего мерой Логоса делит всех в героической ситуации на людей и богов, смертных и бессмертных. В этом смысле высказывание полностью продолжает фрагмент 53. Более того, бессмертие и смертность для него – реальность, тогда как жить и умирать – состояния мира явлений. Совершенно по-гераклитовски звучит четверостишие Цветаевой (дружившей с Нилендером, любимым учеником ее отца, и испещрившей пометами его перевод – См.: Войтехович Р. К постановке проблемы «Цветаева и Гераклит» // Труды по русской и славянской филологии. Литературоведение. IV (Новая серия) / Ред. Л. Киселева. Тарту, 2001. С. 236–246):

63

* * *

Эти слова цитирует христианский апологет Ипполит Римский как предвестие христианского учения о всеобщем воскресении. Нилендер (Н 58) видел здесь изложение сценария мистерии, где профаны обязаны лежать на земле лицом в грязь, а жрец-очиститель поднимает их и вводит в круг спасаемых. Тогда спасаемые, так как они не сами обоживаются, а внутри мистериального сценария, становятся не богами, а духами (демонами), которые вечно бодрствуют. Лебедев (Л 454) упрекает Ипполита в христианизации слов Гераклита, а именно в введении христианской догматической формулы «живые и мертвые», и отождествляет этих бодрых стражей, восставших перед другими сущими людьми с чистыми душами, способными и быть надсмотрщиками за земными людьми из-за своей особой бдительности. Это «сухие души», не смыкающие глаз, как смертные, засыпающие от влажных испарений собственной души.

Мы считаем, что эти стражи, бесспорно, полностью предвосхищающие соответствующее сословие «Государства» Платона, пример для остальных душ, как можно бодрствовать, просто выпрямившись, прямо и открыто принимая удары, идя строем в бою, в отличие от случайных вылазок, оборачивающихся лукавством и предательством.

64

* * *

Одно из самых знаменитых изречений Гераклита, столь же понятное интуитивно, сколь и трудно переводимое. М. Хайдеггер и О. Финк в курсе «Гераклит» (1966–1967) понимали правление молнии как способность высветить индивидуальные вещи, вывести их в бытие, в отличие от других методов управления, включая кибернетический, которые дают вещам только условное бытие. Приведем для наглядности отрывок:

Финк: Молния как природное явление совершается тогда, когда в темноту ночи вторгается светоносный луч. Как в ночи, вспыхивая на какой-то миг и озаряя вещи, молния показывает их в их четких очертаниях, так и в более глубоком смысле молния выявляет совокупность множества вещей в их отъединенности друг от друга.

Хайдеггер: Мне припоминается один вечер, когда я был на Эгине. Неожиданно блеснула молния – но только одна. <…> В какой мере уже у него проводилось различие между «всем» в смысле собрания обособленностей и «всем» в смысле всеобъемлющей цельности – вопрос открытый.

Далее собеседники подробно обосновывают, почему эта молния открывает мир движущихся лучей. Мы настаиваем на том, что речь идет о мгновенном принятии решений полководцем, которое только и позволяет выиграть войну.