– Где же ты теперь? – спросил он.

– Я здесь, – откликнулась Добрая Фея, – на плите с извилистой трещиной.

– С вашего позволения я задержусь еще на минутку, – произнес Пука, слегка поклонившись в сторону надтреснутой плиты. – Мне хотелось бы попрощаться с семьей.

Осторожно, на цыпочках приблизившись к кровати, он прислонил свою трость к изголовью и, просунув руку под гору одеял, ласково погладил шершавую щеку жены.

– Пошел к чертовой бабушке, Фергус, – отвечала та своим диковинным глухим голосом.

– Где ты? – снова спросил Пука.

– В кармане твоего пиджака, – сказала Добрая Фея.

– Приятный груз, если можно так выразиться, – сказал Пука, – впрочем, своя ноша не тянет. Однако, как я узнаю дорогу, если ты не будешь идти впереди, надламывая веточки и вороша листья, чтобы мне не сбиться с пути?

– В этом нет совершенно никакой необходимости, – ответила Добрая Фея. – Я буду просто сидеть у тебя в кармане, глядеть сквозь одежду и направлять тебя, когда ты свернешь не в ту сторону.

– Сквозь эту одежду ты ничего не увидишь, – сказал Пука. – Знала бы ты, из какого материала она сшита. Да ему износу нет. Помнится, я платил за него по пять шиллингов и шесть пенсов за ярд. То еще до войны было.

– Я могу видеть даже сквозь собственные веки, – с достоинством возразила Добрая Фея.

– Этот материал лучше, чем тот, что идет на изготовление ангельских век, – произнес Пука вежливо, но неуступчиво.

– Вижу, что тебе нравится талдычить одно и то же, – сказала Добрая Фея. – Нельзя ли побеспокоить вас и попросить поскорее закончить сборы и пуститься в путь, сэр?

– Уже иду, – ответил Пука.

Ухватившись за доски двери, он распахнул ее и переступил порог навстречу великолепию утра. После чего он аккуратно привязал дверь старой веревкой и, перейдя поляну, углубился в сумрак росшего вокруг подлеска и двинулся по прямой напролом, круша все препятствия своей увечной ногой, рассекая и смахивая свистящими ударами своей ясеневой трости вьюнки и похожие на паутину желтые, зеленые и кроваво-красные побеги ямса, шагая по мшистой земле неровной поступью, то тяжело припадая на увечную стопу, то легко ступая здоровой, и ритм этот напоминал пятистопный ямб.

– Не вижу никакой нужды продираться сквозь каждый куст шиповника, что попадется тебе по дороге, – сказала Добрая Фея. – Большинство предпочитает проторенные пути.

– Это дело вкуса, – ответил Пука.

– Смотри, так можно здорово поцарапаться, – сказала Добрая Фея. – Поворачивай-ка налево, а то ты что-то не совсем туда идешь.

Пука резко повернулся, не сбиваясь, впрочем, со своего пятистопника, и зашагал прямо в гущу крепких стволов, ломая их с тем же треском, с каким трещат в сильной ладони грецкие орехи. Фея обернулась взглянуть на печально торчащие останки рощицы.

– Сломанные ветки очень острые, – предупредила она. – Осторожней, не то порвешь свою куртку в клочья.

– Материя, из которой сшита эта куртка, не чета нынешним, – сказал Пука, бодро шагая навстречу вставшим стеной колючим стеблям. – В старые добрые времена все делали добротно, так, чтобы можно было носить до последнего.