– Не подсчитал, – признался Пука.

– Всего пятнадцать придаточных предложений, – подытожила Добрая Фея, – и содержания каждого из них было бы вполне достаточно для отдельного обсуждения. Нет ничего хуже, чем скомкать содержание изысканной беседы, которая могла бы продолжаться шесть часов, уместив его в какой-то жалкий один час. Скажите мне, сэр, вы когда-нибудь изучали произведения Баха?

– Откуда ты сейчас говоришь? – поинтересовался Пука.

– Из-под кровати, – ответила Добрая Фея. – Сижу на ручке твоего ночного горшка.

– Искусство фуги и контрапункта в творчестве Баха, – сказал Пука, – способно доставить истинное наслаждение. Классическая фуга представляет собой четырехголосие, и уже само по себе число это достойно восхищения. Поосторожней с горшком. Это подарок моей бабушки.

– Контрапункт основан на нечетном числе, – промолвила Добрая Фея, – и лишь великое искусство может извлечь пятое Величие из четырех Тщетностей.

– Позволь с тобой не согласиться, – учтиво произнес Пука. – Да, и вот еще что: ты ничего – подчеркиваю, ничего – не сообщила мне о природе своего пола. Ежели ты мужеангел, то это лично твоя, глубоко интимная тайна, которую не следует обсуждать с малознакомыми людьми.

– Сдается мне, сэр, – сказала Добрая Фея, – что вы снова пытаетесь втравить меня в какую-то витиеватую дискуссию. Если вы сейчас же не прекратите, я заберусь к вам в ухо, а это, смею вас заверить, не очень-то приятно. Что же касается моего пола, то это тайна, которой суждено остаться тайной навеки.

– Я полюбопытствовал потому лишь, – сказал Пука, – что намерен встать и одеться, потому что подолгу валяться в постели вредно, а новый день следует вкусить во всей его свежести. Именно так я сейчас и поступлю, и если ты по природе своей женщина, то я должен со всей подобающей учтивостью потребовать, чтобы ты на какое-то время отвернулась. К тому же у меня несносно свербит в левом ухе, и если виной тому твое присутствие, то, пожалуйста, прошу тебя – выбирайся немедля оттуда и возвращайся в чашку с четырьмя медяками.

– Отвернуться я, к сожалению, не могу, потому что у меня нет спины, – отвечала Добрая Фея.

– Хорошо, в таком случае я встаю, – сказал Пука, – а если тебе хочется заняться чем-нибудь полезным, то вытащи деревце, застрявшее вон в том корявом башмаке, что стоит в углу.

– Клянусь Пеканом! – воскликнула Добрая Фея самым честным на всем белом свете голосом. – Вот уже битый час я пытаюсь сообщить тебе благую весть относительно цели и причины моего столь раннего визита в твой прекрасный дом. Я явилась, дабы известить вас, сэр, об особе по имени Шейла Ламонт.

Пука с неуклюжей грацией встал и, сняв шелковую ночную рубашку, потянулся к ладно скроенному костюму из кашемира, что предпочитают моряки.

– А теперь ты где? – поинтересовался он.

– Возлежу в замочной скважине, – отвечала Добрая Фея.

Пука надел свои черные кальсоны, натянул серые штаны, повязал старомодный галстук и, заведя руки за спину, принялся возиться со своим хвостом.

– Ты ничего не сказала мне, – вежливо заметил он, – какого пола мисс Ламонт.

– Из всего явствует, что она женщина, – ответила Добрая Фея.

– Отрадно слышать, – сказал Пука.

– Сейчас бедняжка очень страдает, – продолжала Добрая Фея слегка омрачившимся голосом, – от одного застарелого недуга.