— Не поминай имя господа всуе, — сказала Барбара.

Коди дождался, пока все ушли из школы, и отправился домой один. Он выбирал улицы, где не мог встретить ни Эдит, ни ее друзей. Случайно свернул в какой-то незнакомый переулок, и вдруг его осенило: он до сих пор чужой здесь, не знает даже своего района. Большинство его одноклассников родились и выросли здесь, в Балтиморе, между ними завязалась дружба, о которой он, Коди, и мечтать не мог. Вот, например, два его лучших друга: их родители вместе ходят в кино, матери перезваниваются по телефону, а его мать… Коди пнул ногой столб. Все бы отдал, лишь бы она походила на других матерей: сплетничала бы на кухне с подругами, они бы накручивали ей волосы на бигуди, делились разными косметическими секретами, дулись в карты, забывая о времени. «Боже, вы только посмотрите на часы! А ужин не готов. Да муж убьет меня! До свиданья, девочки!» Так хотелось, чтобы у матери были какие-то личные интересы, знакомства за стенами их мрачного дома.

А отец? Все эти его бесконечные переезды. Он то и дело перетаскивал семью с места на место. Вырывал их с корнем, едва они приживались, и бросал в новую незнакомую среду. Где же он был сейчас, когда Коди жаждал, чтобы его, Коди, вырвали с корнем именно отсюда, когда на нем клеймо дурной репутации и он отчаянно стремился уехать куда глаза глядят и начать все сызнова? Отец искалечил им жизнь во всех отношениях, подумал Коди. Хорошо бы вызнать, где он, заявиться к нему и сказать: «У меня беда. И все по твоей вине. У меня никудышная репутация. Мне необходимо уехать из Балтимора. Ты должен взять меня к себе». Но это будет всего лишь очередной незнакомый город, очередная незнакомая школа, в которую ему придется идти одному. И там его отметки наверняка поползут вниз. И соседи начнут жаловаться. А учителя тоже будут считать его виновным в любой проделке. Потом появится Эзра, как всегда, упорный, серьезный и увлеченный, и все будут говорить Коди: «Ну почему ты совсем не похож на своего брата?»

Он вошел в дом, со вчерашнего дня здесь стоял запах капусты. Уже почти стемнело, и Коди казалось, что ему приходится преодолевать сопротивление густеющего воздуха. Он устало поднялся по лестнице. Миновал комнату Дженни — она сидела за уроками в маленьком тусклом круге желтого света от настольной лампы. Худенькое личико Дженни было в тени; она не взглянула на брата. Он прошел к себе и включил свет. Только положив на стол учебники, он заметил в комнате Эзру: спит, как всегда, свернувшись калачиком на кровати, с ворохом тетрадей. О медлительный самодовольный Эзра! Он мог спать в любое время суток. Рядом довольно мурлыкала его кошка Алисия.

Коди встал на колени, вытащил из-под своей кровати недопитую бутылку кукурузного виски, пустую бутылку из-под джина, пять пивных бутылок, надорванную пачку сигарет и коробку с солеными крендельками и ловко разложил все это вокруг Эзры. Потом спустился в прихожую и достал из стенного шкафа отцовский фотоаппарат «Сикс-20-Брауни». С порога комнаты он навел объектив и нажал спуск. Просто поразительно — Эзра не проснулся. (Вспышка была такой ослепительной, что перед глазами еще несколько минут плавали темные круги.) Но кошка встрепенулась. Она поднялась и громко зевнула — вот это был зевок! Мог бы получиться потрясающий кадр: бездельник Эзра и его драгоценная Алисия, оба с разинутыми ртами. Вот если бы она проделала это еще раз!

— Зевни! — приказал он кошке и перевел кадр. — Алисия, да зевни же!

Кошка фыркнула и снова улеглась. Он зевнул сам, для наглядности, но, очевидно, такие примеры на кошек не действуют. Коди опустил фотоаппарат, подошел ближе, потрепал Алисию по голове, почесал у нее под подбородком. Ничего не помогало.

— Да зевни же, черт тебя подери! — прикрикнул он и попытался силой разжать ей зубы. Она резко выгнулась, глаза сверкнули дико, свирепо.