– Конечно, они уже подняли все наличные суда и пустили к вам «сенбернаров», вам надо продержаться до их прихода. И, пилот, будьте осторожны, на камерах системы безопасности зафиксирован человек, заперевший дверь снаружи.

– Человек? Откуда он мог взяться, все внутри были?

– Недостаточно данных для ответа…

Сзади глухо ухнуло и заскрежетало.

– Быстрее, быстрее! – Суварин стоял у открытого люка и махал рукой.

Михеев прыгнул, задержался на долю секунды в люке на руках, нащупал ступеньку лестницы, перехватился, соскользнул. За ним столь же стремительно слетел по лестнице Стас, и лишь потом Суварин, который нестерпимо долго возился, завинчивая механический штурвал. Снаружи глухо застонало дерево, что-то завизжало, затряслось, донесся глухой рокот. Мигнул и погас свет.

Глава 6. Разговоры и тени

– Пробой реальности, – сказал Попов в темноте.

Он был совсем рядом. Михеев чувствовал его присутствие, его не совсем человеческий запах, его странное – сухое, как от биомеха, – тепло. И отчего-то казалось, что сейчас, во тьме, Попов меняется, вытягивается, бескостно изгибается, глядит на людей откуда-то сверху, как глядели на далекой планете чьи-то неведомые гигантские… что?

В старых отчетах говорилось о лентах или же псевдостеблях, поднимавшихся на огромную высоту, которую так и не удалось точно измерить при контактах людей с маленьким тогда Поповым – единственным человеком на планете, для обитания людей в общем-то слабо приспособленной. А не удалось определить размеры этих серых лент потому, что так и не установили, откуда именно ленты-усы-антенны появлялись.

– Осторожно, прикройте глаза, я запущу фонарь, – сказал Стас, и Михеев тут же сощурился.

К низкому потолку всплыл теплый золотистый шарик портативного фонаря.

– Если еще у кого-то есть, пока не будите, – попросил Стас, – пусть будет в запасе на всякий случай.

«Это он сказал, конечно, правильно, – подумал Михеев. – Значит, он, как и положено настоящему земледелу, уже просчитал все крайние варианты, включая обрушение здания, при котором светляка раздавит. Ну тогда и нам несладко придется».

Михеев осмотрел помещение. Обширный, расходящийся трапецией зал, дальняя сторона теряется в тенях. Вдоль стен – комплексы управления, неактивные сейчас стойки голоэкранов, на пультах – ленты реал-коннекторов. Конечно, тонкую настройку и экспериментальное погружение проводить можно только с ними. По залу в беспорядке (впрочем, в беспорядке ли) расставлены удобные мягкие кресла и низенькие столики с пластинами информаториев, в столешницах – углубления для инфокристаллов. Мощные, надо сказать, столики: судя по углублениям, в каждом автономный «Самоцвет», позволяющий действовать в режиме глубокого конструирования реала.

– Чем же вы, черт подери, тут занимаетесь? – пробормотал Михеев.

Никто не ответил.

– Что вы сказали о пробое реальности? – обернулся Михеев к ксенопсихологу.

Тот, конечно, не извивался и библейским змеем над людьми не нависал, однако уже облюбовал ближайшее кресло и заплелся там в немыслимую позу, от которой у Михеева немедленно заболела спина и свело скулы. Попов уже собрался ответить, но его прервал зычный голос Суварина:

– Друзья, внимание! Каждый обозначьтесь! Говорите имя и поднимайте руку, надо понять, все ли здесь.

– Олексин!

– Олард!

– Суза!

– Венгерова!

Люди поднимали руки, каждый, кто называл свою фамилию, безотчетно шагал поближе к Суварину, словно перешагивал некую невидимую черту, возвращался в мир живых с той серой полосы, где уже нет имен и прозвищ.