И Михеев кивает, а сам смотрит, как уходит в небо «Виман», а в нем – спасатели и Стас. И понимает, что не может себе даже представить, если вдруг со Светловым случится что-то такое, что постоянно случалось в том, старом мире, щупальца которого все-таки дотянулись до планеты с белым снегом и синим небом. Не отводя взгляда от Попова, Михеев одними губами спрашивает:

– Стас? Ты на связи?

– Да, старший. «Меконг», похоже, разошелся и гонит всю местную инфосферу через себя.

Михеев слышит довольное хмыканье, и это не Стас. Похоже, корабль наслаждается возможностью развернуться на полную катушку. Конечно, то, что он творит, полное самоуправство и безудержный авантюризм, но он совершенно прав, и Михеев ловит волну веселой злости, седлает ее, и мир становится очень простым и интересным.

– Обоим – постоянный контроль обстановки. Есть у меня подозрение, что Лапиньш может быть в развалинах станции. Ну или то, что от него осталось. Поэтому, Стас, еще раз – спасателей придерживай. «Меконг», канал связи с Глубокой очисткой стабилен?

– Разумеется. – Судя по сухому официальному ответу, корабль решил изобразить обиду.

Михеев и сам не до конца понимал, почему решил, что Лапиньш может оказаться на станции. Как он туда, в принципе, успел, если это он закрыл дверь? Или кто-то другой? Тогда кто? Должны же здесь быть системы регистрации, научный все же поселок, очень непростой. Что ж он не спросил до сих пор Суварина о такой элементарщине.

– Старшие, если позволите…

Кейко, оказывается, все это время была рядом. Стояла, внимательно всматриваясь в лицо Михеева, молчала, ждала. А Попов успел сделать всего шаг… Что-то странное творилось с восприятием времени, и Михееву показалось, что он проваливается в тот день, когда ассистент в халате с эмблемой «Сферы» закрыл над ним крышку экспериментального сенсориума и улыбнулся: «Обещаю, вы никогда не забудете эту демонстрацию!»

– Я могу помочь. – Кейко развела руки в стороны, приглашая их взяться за ее ладони, как в детском хороводе.

Вот такой вышины, вот такой нижины… «Это протоструктуры психоэмоционального объединения, так передавалась родовая информация, мощнейшие практики погружения в общность!» – всплыл у Михеева в голове чей-то голос. Чей? Когда он его слышал?

Попов безмолвно смотрел на девушку. Михеев тоже вопросительно поднял бровь.

«Мы в отдельном пространстве, – подумал он, – мы отгорожены от этого дня простыми плоскостями: белой – снега, синей – неба, зеленой – леса, желтовато-коричневой – стены терема. Отгорожены от простых и понятных тревог и радостей остальных людей».

Он поймал волну веселой злости и обратился к Кейко:

– Говори, девочка, ты сейчас понимаешь в происходящем больше всех нас.

– Мне нужно ваше разрешение. Я могу восстановить тот разговор, вы оба увидите его в подробностях, – продолжала она тянуть руки.

Не давая себе времени на раздумье, Михеев сжал двумя пальцами узкую теплую девичью ладонь, буркнул Попову:

– Делайте, как она говорит. Другую давайте мне, надо замкнуть контур.

По руке прошла теплая волна. Михеев подумал, что надо было предупредить спасателей, чтобы их не трогали, они же так нелепо сейчас смотрятся на снежном склоне, но и склон, и сосны, и яркое солнце пропали.

* * *

Он ошибался. Вокруг темного овального стола, внимательно глядя на Попова, сидела вся пятерка. Прямо напротив ксенопсихолога, сложив загорелые руки на столешнице, был Мирослав Цой. Слева от него – Бескровный и Сигурдссон, справа – Комнин и Федоров. Все, кроме Федорова, тщательно скрывали напряжение, но было видно: им очень важно то, что говорит Попов.