– Старший, я попросила медикологов, чтобы они скинули «Меконгу» скан-карту Лапиньша. – Кейко отбросила с лица непослушную прядь, прищурившись, всмотрелась пилоту в глаза, явно ожидая там что-то увидеть.

– Умница, все правильно. А теперь скажи, что ты почувствовала.

Лицо у Кейко сразу изменилось, но Михеев был безжалостен. Понизив голос, надавил:

– Кейко, я прекрасно знаю все что можно о кодексе эмпатов, но ты согласилась там, в кабинете старшего Банева.

Девушка поежилась и плотнее запахнула куртку, подняла руку, прерывая Михеева, и он заткнулся.

– Я все понимаю, старший, но от этого не легче. Хотя, честно говоря, ничего особенного я не почувствовала. Попов, он… – Кейко передернула плечами, не то от холода, не то подбирая слово, – не закрытый даже, а как будто все время немного не здесь. Не мыслями, а весь – всем своим существом. Очень странное ощущение. Никогда такого не чувствовала.

– Но отчего-то ты насторожилась. – Михеев не спрашивал. Знал, что так оно и было.

И эмпатия тут ни при чем. Опыт. Опыт, зараза, который сын ошибок. Как правило, очень трудных.

– Я думаю, он знал, был готов к тому, что что-то нехорошее должно произойти, и очень много об этом думал. А за несколько секунд до того, как мы услышали «гномов», у него резко изменился эмофон. Такое бывает, когда у человека в голове складывается картина или он вдруг решает задачу, которая долго не давала покоя.

– Картина, говоришь, складывается… – протянул Михеев, оглядываясь и ища взглядом ксенопсихолога.

Попов поймал этот взгляд и очень быстро, невозможным плавно-ломаным шагом пошел к ним. Он так и был босиком, в рубашке и легких брюках, и кто-то из спасателей обратил на это внимание, поднял руку, видимо желая помочь, но спасателя остановил Суварин, положил руку на плечо и увлек за собой. Попов был уже в двух шагах, когда внезапно прорезался «Меконг»:

– Пилот, Стас просит закрытый канал.

– Говори, – безмолвно ответил Михеев.

– Старший, спасатели фиксируют на месте взрыва аномальную активность, причина неизвестна. Я хочу лететь с ними.

Михеев не разрешил себе раздумывать:

– Летишь с ними. Покажи командиру пайцзу, предупреди, что при малейшем подозрении на нештатную ситуацию берешь командование на себя, приказываешь разворачивать машину и уходить. Тут же вызываешь через «Меконга» Глубокую очистку и объявляешь общую эвакуацию.

– Любое подозрение на любую активность, – Стас голосом выделил «любую», – или вроде той, что мы видели в Мертвом мире?

– Стас, любую, какую ты сам сочтешь опасной.

– Принял. Отбой.

Что Михееву в земледеле нравилось, так это его абсолютная готовность взять ответственность на себя. «Будь уж до конца честен, – тут же устыдил он себя, – тут мало кто от ответственности бегает, потому тебе и неуютно, никак поверить не можешь».

Попов уже в шаге от него. И глаза у него очень человеческие, растерянные и темные от тревоги.

– Кажется, я знаю, что они собираются делать.

– Кто – они? Кто здесь был, кто консультировался? – спрашивает Михеев. – Федоров? Комнин?

– Думаю, надо рассказать по порядку. Я сейчас смотрю на все это по-новому, – говорит Попов, перетаптываясь в очень белом, очень чистом и холодном снегу.

И Михеев кивает, а сам смотрит, как уходит в небо «Виман», а в нем – спасатели и Стас.