Крис поймал себя на том, что пристально разглядывает море лиц в зале. Он откашлялся, и микрофон пронзительно взвизгнул.

– Я… – начал он, отшатнувшись от микрофона. – Мне…· очень жаль. Это… э… собрание… устроенное в честь Эмили‑. Уверен, она смотрит с небес… – Он встал боком, зажмурившись от света прожекторов. – Она бы хотела сказать…

Крис взглянул на кучу увядающих цветов, на место поклонения, которое возвели для Эм. Он без труда мог представить, как она сидит рядом с ним в задних рядах, фыркает при виде такого убогого спектакля и постоянно смотрит на часы, чтобы узнать, сколько осталось до звонка.

– Она бы хотела сказать… – повторил Крис.

Позже он так и не смог объяснить, откуда что взялось. Но внезапно излишек сдерживаемых в душе эмоций, которые он не выказывал с тех пор, как по велению отца вернулся в школу, начал сочиться сквозь дыру в его сердце. Из‑за запаха гниющих цветов в свете прожекторов, из‑за этой кричаще яркой фотографии, из‑за сотни лиц, ждущих, чтобы он – именно он! – дал ответ на их вопрос, Крис засмеялся.

Сперва смех был приглушенный, потом перешел в хохот – грубый и мерзкий, как отрыжка. Он продолжал смеяться в гробовой тишине. Смеяться сильно, до слез.

Из носа потекли сопли, глаза затуманились настолько, что он не видел перед собой микрофона. Крис оттолкнул стойку и направился к ступеням на краю сцены. Он бежал по длинному пролету между кресел, пока не выскочил через двойные двери в пустынный школьный коридор. Он припустил в сторону раздевалок спортзала.

Там никого не было, все находились в зале. Он в мгновение ока переоделся в купальный костюм, оставив одежду на цементном полу, и вышел в двери, ведущие прямо к бассейну. Он подумал, что гладкая голубая поверхность воды напоминает стекло. Представил, как эта гладь разбивается вдребезги и разрезает его, когда он ныряет в глубину.

Он почувствовал острую боль в том месте, где затягивалась на голове рана, – лишь вчера сняли швы. Но вода была такой же знакомой, как любимая женщина: в ее просторных объятиях Крис не слышал ничего, кроме биения собственного сердца и пульсирующего звука, издаваемого насосом обогревателя. Он поплыл под водой, время от времени глядя вверх на места на открытой трибуне и лампы дневного света. Потом медленно, осторожно выдул носом и ртом пузыри, истощив все свои запасы кислорода и чувствуя, что начинает мучительно, сантиметр за сантиметром, тонуть.

– Послушайте… – На этот раз голос звучал уже более неприязненно. – Здесь живет Эмили или нет?

Пальцы Мэлани сжали телефонную трубку так сильно, что костяшки побелели.

– Нет, – ответила она. – Не живет.

– Это номер 654‑43‑09?

– Да.

– Вы уверены?

Мэлани уперлась головой в холодную дверь буфетной.

– Не звоните больше. Оставьте меня в покое, – велела она.

– Послушайте, – сказали на том конце трубки. – У меня есть кое‑что для Эмили. Не могли бы просто передать мои слова, когда увидите ее?

Мэлани подняла голову.

– Что у вас есть? – спросила она.

– Просто передайте ей это, – ответил голос. Трубку повесили.

Доктор Фейнштейн открыл дверь смежного кабинета и нахмурился.

– Крис, – стал увещевать он, – нельзя вот так врываться, понимаешь? Если у тебя проблемы, просто позвони. Я свободен только потому, что еще один мой пациент заболел.

Крис и слушать не стал. Он проскочил мимо психиатра прямо в кабинет.

– Я не собирался этого делать, – прошептал он.

– Прошу прощения?

Крис поднял искаженное болью лицо.