– Хорошо. Ну, тогда… – Деммин беспокойно задвигался, и у Катарины появилось внушающее беспокойство неприятное чувство, будто он собирается с духом, чтобы поцеловать ее. – О! Мама убила бы меня, если бы я позабыл, – пробормотал он и принялся рыться в карманах своей кожаной куртки обеими руками. Минуту спустя он вытащил деревянную закрытую пробкой трубочку, в таких солдаты обычно держат одну меру пороха.

– Я не взяла с собой пистолет, – сказала она.

– Это не порох, а жир. Для петель.

Она кивнула и взяла у него трубочку, а он снова принялся шарить в карманах и извлек длинный тонкий остроконечный предмет.

– А это для замков.

– Ты просто сокровище, – прошептала она, сжав его руку, и почувствовала легкое движение, свидетельствующее о том, что он резко поклонился, а затем Катарина услышала легкий шорох шагов, направляющихся по выложенной кирпичом тропе вниз – с холма к городу. Теперь она была одна.

Она повернулась лицом к воротам, ведущим в сад. В последний раз, когда она стояла здесь перед отъездом, рука Густава обвивала ее талию, и он заверял, что скоро вызволит ее и Халле из ада, который был не под землей, а прямо под носом у ее отца.

Позади снова залаяла собака пивовара. Она содрогнулась и еще крепче вцепилась в полотняную сумку. Гончие-гончие… Она подавила воспоминания, в мозгу оставалось только эхо последних криков Густава, когда она открывала хитроумный тайный запор.

Ее мать рассказала ей о нем однажды ночью, когда ярко светила луна и за окном благоухали розы. По словам матери, он был установлен для того, чтобы герцог мог тайно уходить из дома и навещать свою подлинную любовь. Ее всегда удивляло, что ее отец проявил инициативу, – ведь человек, которого она на людях называла герцогом, а наедине – отцом, сколько она его знала, редко интересовался чем-либо, кроме своих книг.

Было поздно и холодно, и она почти не опасалась встретить какую-нибудь парочку ночью, хотя кто знает, как поздно бродят здесь, крадучись, приспешники брата.

Она бесшумно направилась по саду к двери, которой редко пользовались, ведущей в столь же редко используемые помещения. Неподрезанные кусты ежевики впивались ей в ноги, и она возблагодарила Бога за то, что на ней были сапоги для верховой езды.

Прошли долгие томительные минуты, и Катарина, нырнув в неглубокую нишу, с облегчением прижалась к стене, почти ничего не слыша, кроме глухих ударов собственного сердца. Она пробралась во дворец и поднялась на второй этаж, встретив только троих поспешно пробежавших мимо слуг, занятых выполнением своих вечерних обязанностей.

Она глубоко вздохнула, чтобы успокоить нервы, и направилась через пустые приемные к библиотеке отца. В конце третьей комнаты полоска света от свечи просачивалась из-под тяжелых дверей, она поколебалась, затем тихо приподняла щеколду и отворила дверь.

Войдя, она помедлила, упиваясь неожиданном теплом и ярким светом, отбрасываемым тремя канделябрами, два размещались на полу, третий – на столе. Они освещали человека, опустившего голову на книгу, очки свисали из рук. В комнате раздавалось тихое похрапывание.

Улыбка, полная сладкой горечи, приподняла уголки губ Катарины при виде мягких седеющих волос человека, чьей незаконной дочерью она была. Как он состарился за четыре года, прошедшие с тех пор, как она видела его в последний раз…

Грусть защемила ее сердце, сожаление о том, что могло бы сложиться иначе, и обрывки мечтаний затрепетали в ее мозгу, как пламя свечи с плохо подрезанным фитилем. Она отбросила прошлое. Теперь только будущее имело значение. Будущее Изабо.

Катарина задула все свечи, кроме тех, что стояли на столе, затем взяла очки из разжавшихся пальцев отца.