– Рига! Ты никчемный кастрат… – Фон Меклен пнул мертвого оленя по ногам, так что тело содрогнулось от его удара. Он перешагнул через мертвое животное и, схватив съежившегося от страха обер-егермейстера за грудки, приподнял его. Собачья свора выла и крутилась в нескольких футах в стороне, путаясь друг у друга на пути. Двое лакеев стояли молча и дрожали.

– Хозяин, не надо… Пожалуйста…

– Пожалуйста, Рига? – переспросил граф, и голос его прозвучал мягко, как шелковый. – А чем ты жаловал меня? – Его мощная рука, обтянутая перчаткой, еще крепче натянула сорочку, так что воротник впился в шею жертвы. Перо на шляпе затрепетало, когда он медленно покачал головой. – Ты не угодил мне.

Наблюдая за фон Мекленом, Гизела почувствовала, как восхитительный бархатистый жар пробежал вниз по ее телу. Ее веки мечтательно прикрылись, следуя движению напрягшихся мускулов графа, когда он принялся раскачивать обер-егермейстера. Лицо худощавого человека постепенно становилось ярко-красным, а из горла вырывались жалобные булькающие звуки. Губы Гизелы приоткрылись, дыхание участилось.

– Это уже второй случай на этой неделе, когда твои ублюдочные гончие растерзали оленя, прежде чем я успел подъехать посмотреть.

– Этого б-больше н-не случится, хозяин! Клянусь душой моего отца.

Фон Меклен сжал его еще крепче.

– Чума на душу твоего отца. Для чего тогда нужны гончие или обер-егермейстер, если я не вижу момента гибели? Может, ты считал меня человеком, которого забавляет поле битвы после того, как наслаждение битвой уже закончено?

– Н-нет, – задыхаясь, пробормотал Рига. Завывание собак стало громче.

– Нет. Конечно нет. Где же в этом игра? Ты и твои ублюдки-псы обездолили меня, Рига. Ты лишил меня развлечения.

Глаза обер-егермейстера, казалось, готовы были вылезти из орбит. Гизела содрогнулась от наслаждения. Казалось, будто сам лес затаил дыхание в ожидании расправы фон Меклена над жалким созданием, задыхающимся в его руках.

Она протянула руку и принялась гладить плечо графа, затем ладонь скользнула по его спине, пальцы ее своими прикосновениями напомнили о более соблазнительных развлечениях. Он оглянулся, приподняв одну бровь, в ответ на явное предложение ее проворных пальцев. В уголке его рта образовалась чуть заметная ямочка.

– Хозяин, пожалуйста… – умолял Рига. – Я… я все улажу к…

Не сказав ни слова, фон Меклен отпустил его, и обер-егермейстер съежился, превратившись в дрожащее жалкое существо.

– Оставь нас, – приказал граф, отталкивая его сапогом. На куртке обер-егермейстера осталось темное пятно оленьей крови.

Фон Меклен подошел к Гизеле. Его бледно-голубые глаза, обманчиво казавшиеся столь невинными, возбужденно буравили ее карие. Выражение похоти, подобно дымке над пламенем, проскользнуло по его гордому красивому лицу.

Лай и беготня раздавались у них за спиной, когда Рига и двое лакеев уводили гончих. Но ни она, ни граф не обращали на это внимания.

– Моя прекрасная похотливая шлюха, – пробормотал он, и его голос прозвучал подобно ласке. Поля его шляпы прикрывали ее лицо от солнца.

Она запустила пальцы в его длинные волосы светло-каштанового цвета, затем резко дернула и, увидев, как он поморщился, улыбнулась.

– Мой прекрасный распутный… – начала она так тихо, чтобы только он мог услышать, затем замолчала и медленно облизала его губы влажным языком, – отцеубийца. К чему отвлекаться на уничтожение такой ничтожной дичи, как олень, когда тебя ждет твой отец.