– А бывают времена, когда оно совершенно бесполезно, – ответила она, отстраняясь от его слишком теплого прикосновения. В погребе всегда было холодно, жар, распространяемый в воздухе, исходил от его тела. – Перестань. Я не хочу…

– Ты лжешь.

Она резко повернулась к нему.

– Разве? Что ты хочешь услышать от меня? Что ты нужен мне? Что я хочу лечь с тобой в постель? Вот это было бы ложью!

Он схватил ее за плечи.

– Правда?

– Да! – Она вцепилась пальцами в его сорочку. – Найди какую-нибудь другую, более любезную женщину, которая сможет охладить твой мужской пыл.

Она попыталась отстраниться, но он принялся гладить ее плечи и руки. Глаза его пристально вглядывались в ее лицо.

– Но, Катарина, – спросил он глубоким звучным голосом, – что, если мой мужской пыл не ищет «любезности»? – Его пальцы резко скользнули к ее шее и погрузились в волосы.

– Что, если мой мужской пыл не желает быть охлажденным? – он прикоснулся губами к ее скуле. – Что, если он горит желанием обладать тем, что мимолетно вкусил у реки?

Катарина изо всех сил пыталась уберечь себя от горячего прикосновения его губ к своему лицу. И не было свинцовой пули, которая смогла бы подстрелить в ней врага, так искусно пробужденного им. «Обманщик!»– безмолвно воскликнула она.

– Ничего ты не вкусил у реки, – прошептала она прерывающимся голосом. Тепло его груди стало проникать в ее полусогнутые пальцы.

Он поцеловал ее, нежно втянув ее нижнюю губу.

– Ничего, – хрипло согласился он. – Ничего, кроме огня, обжигающего плоть…

Она легонько укусила его за подбородок. Руки ее непроизвольно погрузились в его золотистые волосы. Он принялся целовать ее шею чуть ниже уха, вызывая у нее ощущение приятной разливающейся внутри теплоты.

Враг внутри ее разрастался все сильнее, овладевал кровью, клокотавшей в ней вместе с вдыхаемым воздухом. Это заставляло ее страстно желать того, чего она опасалась, ожидать завершения, которого не существовало.

Он стремительно, словно в кавалерийской атаке, захватил ее рот, его язык снова и снова неистово переплетался с ее языком. Она ответила на его наступление столь же бурной контратакой. Он опустил лиф с ее плеч, и от его прикосновения на ее коже остался огненный след. Ее пальцы разорвали завязки на его сорочке, и ногти впились ему в грудь. Тело его было крепким и горячим.

Он застонал от ее прикосновения, и этот звук пробудил воспоминания из глубины ее памяти. Воспоминания не о холодном одутловатом теле и животных стонах, но о горячих снах, заполнявших одинокие зимние ночи, когда золотистый мужчина, смотревший на нее с портрета, казалось, сходил с полотна и вторгался в ее беспокойные сны. Она провела влажным кончиком языка по напрягшейся мышце груди.

– Нет, – прошептала она, уткнувшись в его крепкую, словно высеченную из камня, грудь. – Это неправда. Мне снова снится сон…

– Да, о да, Катарина… – Он покрывал поцелуями ее лицо. – Мужчины видят во сне таких женщин, как ты. Сны… после битвы, когда кровь кипит. – Его руки медленно ласкали ее тело, словно хотели навсегда запечатлеть в памяти округлость ее груди, изгиб ее талии и бедер.

Горячее чувство затуманило ее разум. Она пылко ответила на его поцелуй. Желание, страстное желание горело в ее сердце.

– Нет, я проснусь, – сказала она, – я проснусь… и… я не хочу.

– Тогда спи, моя возбуждающая… соблазнительная… пленительная Катарина, – шептал Александр, целуя ее в подбородок и скользя к шее своими горячими влажными губами.